101 несчастье

*** Кругом смутные, знакомые пейзажи, будто затянутые серой пленкой как на старой кассете. Небо—мертвое, серое, тяжелое, в любую секунду норовило рухнуть, опрокинуться на землю, задавить собою, убить всех и все на свете. Время будто остановилось. Замерло. Тишина сводила с ума. Тишина—первый признак опасности. А от опасности нужно уносить ноги как можно скорее. Однако тело не слушалось: его будто парализовало. Будто сотни крошечных иголок вонзили под кожу. Мысли путались, комкались, болью отзывались в затылке. По острым скулам худого юношеского лица тонкими струями стекала багровая густая кровь, а потом кляксами расползалась на белом снегу. Кожа казалась неестественно бледной, прозрачной, а под голубыми глазами залегли фиолетовые круги. Взгляд парня, на вид которому было не больше семнадцати, казался каким-то неживим, стеклянным, хоть и грудь его вздымалсь от дыхания. Глубокие раны покрывали все его тело, не оставляя живого места, и с каждой капелькой крови его покидали жизненные силы. Пальто грязное , разодранное висело на нем мешком. Губы, потрескавшиеся и тонкие, едва заметно шевелились. Сначала все это было больше похоже на бессвязное бормотание, но вскоре получилось разобрать : "—Бе-е-еги... Ж-е-енька... " Он беспомощно упал на холодную землю. Закашлялся, схватился руками за горло, из которого вдруг полились кровавые сгустки. Лицо его посинело. Земля начала уходить из под ног. Мир покидала ещё одна невинная душа. *** Она долго и тщетно пыталась успокоить сбившееся дыхание. Сердце било по рёбрам, будто бешеный зверь по прутьям клетки. В груди тяжёлым комом осел страх, словно камень, давя на внутренности. Снова все повторяется. Снова тот же кошмар, заставляющий ее, шестнадцатилетнюю Женьку, среди ночи просыпаться в холодном поту и дрожать как осиновый лист от страшных воспоминаний. От картинок собственного разума, вновь и вновь возвращающего ее назад и заставляющего проживать все те чувства снова и снова, будто специально останавливая время. Она не могла, просто не могла и не сможет так жить . Так и до петли докатиться недолго. Боль душевная переросла теперь в физическую. Постоянный, непрерывный поток мыслей преследовал ее, став с ней единым целым. Бессонница и бесконечные кошмары измучили ее тело донельзя. Вчера, стоя перед зеркалом в ванной и расчесывая деревянным гребнем свои темные спутанные волосы, она обнаружила тонкую седу прядь. А потом тихо, прямо там, на кафельном полу и расплакалась. От жалости к себе, от страха, от осознания и от новой порции боли, ударившей под дых. И сейчас, сжимая обветрившими сухими ладонями край одеяла, она думала. Думала о нем. О Пашке, два месяца назад возвращавшемся со своей очередной тренировки по боксу и заколотом двумя хади-такташевскими ублюдками в подворотне. Взгляд её упёрся в белый потолок. На хрустальную красивую люстру. А потом упал на висящую на стене его с ней фотографию. Он—с дурацкой, торчащей во все стороны чёлкой на лбу, она—с двумя уродливыми косичками, словно кукла какая-то. И у обоих—улыбки до ушей. Им лет по шесть тогда вроде было. Чумазые, весёлые, мелкие... И вновь эти блядские солёные слезы в глазах, которые она уже просто не могла контролировать. Совсем. Всё в этом поганом сером мире напоминало ей о нем. У неё уже банально не осталось сил чтобы бороться, как бы паршиво это не звучало. Она не была слабачкой никогда. Даже драться умела. Когда-то давно Пашка научил, когда они ещё жили в Москве. Надеялся, что никогда ей вся эта пацанская муть не пригодится, не придётся ей махать кулаками, разбивать костяшки и ходить с синяками и ссадинами. Но ей придётся. Потому что в этом мире, в котором ей приходится жить, все решает сила, кулаки, авторитет и деньги. И нет в этом мире места справедливости. И тут бесполезны законы. Потому что это— Казань. Тут они свои, законы эти. Уличные, пацанские, жестокие. За кусок асфальта тебе готовы проломить череп, за лишнее сказанное слово—свернуть шею. А ведь в Москве все было по-другому. Москва была спокойнее, роднее. Не было столько крови на её улицах, смерть не ходила за тобой по пятам, не ждали в каждом закоулке опасность и страх. Женьке так казалось сначала. Она так думала. А потом вдруг неожиданно для себя поняла, что Москва такая же. Такая же безжалостная и бесчеловечная. Холодная и хмурая. Преступная и серая, просто с натянутой маской идеала, культуры, красоты... Москва, как и Казань не жалеет никого. Казань любит кровь. Москва тоже. И Женьке вдруг захотелось стать такой же злой, как Казанские улицы. Бить, унижать, мстить. Найти тех двух тварей и сделать с ними то же, что и они с её братом. Ни в чем не повинным Пашкой, который мечтал стать мастером спорта по боксу и побывать в Ленинграде. Чьи мечты оборвались в тот миг, когда был нанесён тринадцатый по счёту колотый удар под ребро, после которого сердце прекратило биться и затихло навсегда. Навсегда... Ее сонные глаза закрылись. Через два часа сработает будильник на прикроватной тумбочке, только та Женька больше никогда не проснётся. Она уснула навсегда. Она больше не вернётся. Нет той Женьки больше. Вместо неё придёт другая. Тоже Женька, но полная противоположность той, настоящей. Придет ради мести, ради крови, ради справедливости...