Симбиоз

По заснеженному лесу бежит, рычит и царапает острыми когтями кору поваленных деревьев чернильное пятно, разрезая следами белое одеяло снега. Оно преследует небольшую группу оленей, так кстати отбившихся от стада. Преследует свои и не только интересы, слыша клич черной птицы где-то в выси серого неба. Расправляя длинные крылья с блестящими перьями, она изящно парит над кронами хвойных, так же преследуя будущую трапезу, но уже свысока, подавая своему симбиоту направление, куда бегут жертвы. Один резкий рывок и это пятно клыками впивается в копыто самого крупного из всех, раздирая нежную шкуру в мясо, и вместе с ним врезаясь в толстый ствол дерева. Волк не даёт своей жертве даже двинуться, сразу же раздирая её горло так, что по окончанию жизни бедняжки всё её тело было в крови. Когда она вздохнула в последний раз, то с неба снова послышался победный вороний вопль, оповещающий об успешной охоте. С того самого места тянется длинная красная дорога, показывая, насколько далеко они забрели со своим преследованием. Этот след не прерывается, пока не приводит к дому у дальнего фонаря, дверь которого стоит к лесу, прямо на краю маленького посёлка. Пока волк тащит, по крайней мере пытается, тушу убитого оленя, рядом весело скачет ворон, на которого хищник иногда рычит и скалится, но птица не улетает, а лишь довольно каркает и гогочет. Олень оказывается тяжелым, так что волк с большим трудом затаскивает его на дорожку дома, обрызгивая всё красным, который явно оставит не выводимые пятна. Дверь сарая приоткрыта, ждёт, пока зверь не затащит в нее добычу. Закончив с этим мероприятием, волк резво забегает на крыльцо, отряхиваясь от прилипшего снега, проходит в открытую входную дверь, не забывая прикрыть её изящным взмахом хвоста. В открытую форточку влетает тот самый ворон, уже навеселе, не удерживая собственную тушку на весу и перекатываясь по полу, мордой ударяясь о тумбочку и собирая всю пыль. Волк видит это, поэтому фыркает, игнорируя своего друга и прикрывая за собой дверь в ванную. Спустя пару минут из ванны выходит парень, высокий, крепкий, с такими же темными волосами, как и шкура его животного. Принял горячий душ, аж зеркало запотело, вышел в шортах и с двумя полотенцами – одно на голове, а другое, большое, теплое, похожее на одеяло, в руках. Он идёт на второй этаж по скрипучей лестнице, медленно и устало переставляя ноги, заходит в комнату с открытой форточкой, в которой очень холодно, однако он этого не чувствует. Ворон, лежащий на полу около тумбочки и притворяющийся мертвым, сразу же оказывается закутанным в это пушистое тепло. Парень несет его в своих руках вниз, нежно кутая и обнимая, чуть ли не целуя в клюв, а после укладывает на старый облезлый диван. Через секунду в белом полотенце оказывается другой парень, полностью голый и явно не очень довольный таким событиям. – Не надо так на меня смотреть, – цедит волк, закатывая глаза. – я говорил, чтобы ты готовил вещи заранее. И вообще, Хёнджин, будь так добр, начни нормально залетать через дверь, а не оставлять окно открытым, и без того холодрыга. – Ой, заткнись, – дует губы Хёнджин, ответно закатывая глаза. Джисон ухмыляется, видя слегка смущенного ворона и то, как он неуклюже прикрывает всё своё достоинство большим полотенцем. – Я пошел набираться сил, а ты, – Джисон кивает в сторону двери. – иди и подели оленя, раз такой резвый. Он уходит наверх, с грохотом закрывая дверь в свою спальню и, судя по сдавленному скрипу старых пружин, ложась в постель. Хёнджин еще полминуты сидит, откинувшись на спинку дивана, с прикрытыми глазами. На охоту он не затрачивает много сил, так что по приходу домой ему достаётся задача разделки добытого счастья. А Джисон полная противоположность, ему нужен отдых, ведь бежать на добычей не один километр – очень трудно, и при этом нужно не терять себя и в нужный момент сомкнуть челюсти. Пускай Хёнджин пытался ему объяснить, что летать тоже очень трудно и ворону тоже нужен отдых, он всё равно сбрасывал на бедного крылатого всю ношу и угрожал сдать его орнитологом на изучение. Этот жестокий мир заставил бежать людей, являющихся наполовину зверями, в укромные места огромного мира, полузаброшенные деревни, в глубины лесов, где их точно не найдут, где ненависть до них не доберется. Некоторые считают, что негодование по поводу таких людей необоснованно, что зверолюди не делали ничего плохого, однако тех, кто считает иначе, намного больше. Поэтому на данный момент встретить зверолюдей достаточно трудно, особенно в общественных местах. Вот и Джисону с Хёнджином пришлось несладко. Они росли в одном детском доме для "необычных" детей, где и были самыми необычными. Там было несладко всем, но именно им, единственным полузверям, было хуже всех. “Не такие, выделяющиеся на фоне остальных”. Джисон вечно в драках, отстаивая себя и свою честь, а Хёнджин пытался заговаривать зубы, дабы его не трогали. Их и тварями, и животными, и грязнокровками кличали, настолько обычные дети бывают жестоки, вспоминать каждый раз больно – мозги вскипают, а сердце заходится в тревожном ритме. Но когда они поняли, что оба являются “не такими”, то встали спина к спиной, защищая друг друга от всего злого мира. С тех пор они рука об руку. Что в природе, что в жизни. Хёнджин был и является мозговитым, подвешенным на язык и с прекрасным умением выкручиваться ситуаций, а Джисон отдавал предпочтение грубой силе, на то он и волк, хотя смекалка тоже работает исправно. Дополняют друг друга идеально. Цель переехать вместе куда-нибудь далеко была выполнена почти сразу после выпуска, чему оба были безумно рады. Купили старый, обветшалый дом, самый дешёвый. Дом на самом краю деревни в глуши, у дальнего, последнего фонаря, двери которого, как уже было сказано, выходят на лес. Только так и никак иначе. Если они хотят жить в своем ритме, заниматься охотой и просто быть вместе, то придется потерпеть некоторые трудности. А о другой жизни и мечтать не надо. Рядом любимый человек, с которым очень тепло обниматься, с которым даже в снежные бури дома будет хорошо и комфортно.

***

Джисон спит более десяти часов, а то и все пятнадцать, свернувшись калачиком под лёгким пледом и недовольно хмуря нос во сне. В это же время Хёнджин приводит себя в порядок и приступает к работе. В сарае он расчленяет тушу зверя, снимает шкуру и сортирует все по тазикам. В большой красный таз он кидает мясо, в другой органы, которые можно съесть, а на землю кишки и то, что нельзя приготовить. Дома он закидывает в ларь большую часть мяса, а всё остальное варит. И когда Хан просыпается, то его уже ждет горячий бульон в пиале и сочное мясо на столе. Как обычно. Он идет на запах, вдыхая приятный аромат еды, что заполняет его легкие до краев и щекочет рецепторы в носу. Его Хён всегда хорошо готовил, от мороженого до шашлыков. И не важно, что у них в холодильнике, он всегда найдет из чего приготовить очередной деликатес. – Проснулся? – спрашивает Хёнджин, ставя на стол большую тарелку с вареными ребрышками, печенью и сердцем, картошку и бульон. – Нет, дух покинул тело и пришел есть за себя и за тело, – саркастично ответил Джисон, потирая слипающиеся глаза и слегка покачиваясь от боли в спине. – Ха-ха, очень смешно. Он садится за стол, сразу начиная резать сердце, посыпая кусочек солью и отправляя в рот, заедая луком. Спустя пары минут трапезы Джисон замечает, что Хёнджин не притронулся ни к мясу, ни к бульону, ни к своим любимым орешкам, которые съедал за один присест. Тот задумчиво смотрел в никуда, подперев голову ладонью и время от времени дуя губы, издавая тихое скучающее “ту-ту-ту”. – Что такое? – спрашивает парень, пережевывая то, что только что запихал в рот. – Знаешь, какой скоро день? – Хёнджин пытается прикрыться равнодушием, но у него плохо получается. Джисон приосанился, начиная копаться в своем мысленном календаре и ежедневнике, перелистывая страницу за страницей, а постукивание пальцем о столешницу было единственным, что связывало его с внешним миром. Чего-то определенного нет, но было ощущение, что это нечто важное. Очень важное. Хёнджин, заметив, что Хан не сразу ответил, а тоже задумался, надулся и закатил глаза. Ну как можно было забыть о таком важном дне? – День рождение, Хан! – вскрикивает он, не дождавшись ответа. – Как ты мог забыть?! У нас же день рождения! Рот Хана открылся в немом “А” и приобрел форму виноватой улыбки, а сам он закрыл глаза ребром ладони, неловко посмеиваясь. – Прости, милый, я знаю, что это важно. Но у меня, похоже, с головой беда, раз запомнить не могу. Ещё раз прости. – У тебя точно с головой беды, – недовольно фыркает старший. В детском доме не было как таковых дней рождений. Раз в год выбирали определенный день, в который все получали небольшие подарки друг от друга и ели пироги, приготовленные поварами в столовой. Но в такие дни ни один из “не таких” детей, Джисон и Хёнджин, не получали ни подарка, ни самого маленького кусочка торта. Поэтому, когда они во всех делах стали одним целым, то решили, что им нужен определенный день, отдельный от всех, в который будут праздновать только они. Выбрали последнюю неделю февраля. Конец темной, холодной зимы и пролог в зеленую весну, наполненной прогулками с бумажными корабликами и желтыми сапогами. Теперь в последние дни февраля они садятся за стол, обсуждают всю свою жизнь, вспоминают прошлое, успокаивают себя после этого, и строят планы на будущее. – Что ты хочешь на день рождения? – спрашивает Джисон, желая загладить свою вину. – Ну… Как обычно, наверное, – пожимает плечами Хёнджин, прикусывая губу. – Напиться до отключки и уснуть в ванной? – хихикает младший, вспоминая прошлый день рождения. – Фу, нет. Точно нет, я такого не переживу. – А что не так? – улыбается Хан, показывая острые клыки и проводя по ним кончиком языка. – мне очень понравилось. Ты был таким милым и податливым, одно удовольствие на коленях держать. – А потом меня вырвало на тебя, – Хёнджин спрятал свое смущение и покрасневшие щеки за стаканом с остывшим бульоном. – Да, но ты всё равно был… – Хан привстает, чтобы коснуться щеки Хвана, нежно убирая черные пряди за ухо. – …очаровательным. Хёнджин кривит губы, но позволяет себя приласкать. – Ой, ты такой милый, меня щас опять вырвет. Разговоры продолжаются до ночи. Те разговоры, в которых не было ни смысла, ни определенной цели, ни смысловой нагрузки, в которых темы перескакивают и меняются за одну секунду. Иногда с ярким смехом и искрами весёлых слез в уголках прищуренных глаз, а иногда и с хрипением в голосе и неловким молчанием, потому что подняли не ту тему. Когда уже еда остыла, лампочка стала неприятно мигать над головами, а печка почти догорела, то они поняли, что нужно уже идти спать. На этот раз вместе и в обнимку, грея друга друга, дополняя. Уже лёжа в кровати, Джисон притягивает Хёнджина ближе, целуя в лоб и укрывая их обоих одеялом. Хён лёгкий, это помогает не только в изящных до нельзя полетах, но и в быту, ведь им можно укрываться на манер живого дышащего покрывала, которое пускает слюни и хрипло сопит. И с обогревом, самым настоящим. Приятно слышать, когда сердце, которое ты любишь, бьётся, а сам хозяин мирно спит. Так по домашнему хорошо. Весь мир в одном доме у дальнего фонаря.

***

Мальчик прячется в кустах, тихо хнычет и вытирает слезы грязными руками, размазывая их и сопли по щекам, оставляя темные разводы. А когда слышит звуки шагов, идущих к его направлению, то пугается. Он уже готов налететь на гостя с кулаками, лишь бы его перестали донимать, но неизвестный голос зовет его. – Ты Джисон-а? – спрашивает худой мальчишка с разбитыми коленями. – Чего тебе надо? – недоверчиво хмыкает Хан, стараясь выглядеть грозно, хотя не очень получается. – Меня зовут Хёнджин, давай дружить. Глаза Джисона округляются, а слезы перестают скатываться по щекам. Ему впервые предлагают подружиться. – Не боишься, что я волк? Хёнджин садится рядом, пачкая и без того грязные шорты, и ковыряет ранку на руке, которая начинает кровоточить. – Нет. Мы с тобой похожи, – вздыхает он, медленно поворачивая голову в сторону Джисона. – я тоже зверь. Ну, не зверь, а птица. Ворон. Поэтому давай дружить! Мальчик протягивает Хану руку и смешно хмурит брови. Он оглядывает ладошку со всех сторон, будто ища признаки опасности, но ничего не нашёл. Ни иголки, ни клея, ни другой неприятной пакости. У него еще не было друзей, поэтому он хочет узнать, что это такое, и неуверенно пожимает ее, слегка сжимая. – Давай.