я не...

Он тренируется ночами. Гето перекидывает ногу на ногу, плотнее кутается в шарф и думает, что кокон из трех слоев одежды от сырости все равно не спасает. Зато марафонец блестит от пота, а от оголенных участков тела идет пар. Почему ночами, Гето выяснять не хочет. Универская сборная выталкивает Сукуну стабильно из года в год в первые ряды, а тот уже косплеит псину, для которой семь верст не круг или как там говорится? Обходит даже Фушигуро, а у того забег от отвественности длинною в его недолгую жизнь. Будь Сугуру психологом покопался бы в феномене, почему марафонцы так хороши в уходе от проблем, но его профиль искусство. Увы и ах, он поплачет об этом позже, как закончит с проектом. Грифель скользит по белоснежному полотну альбома. Движение, сосредоточенный профиль, напряженные мышцы. В свете вечного освещения, видны крупные капли соленого пота, что стекают по виску и покатым плечам. Взгляд цепляется за выделяющиеся коленные чашечки, мускулы голеней и лодыжки объятые кольцами татуировок. Про Рёмена говорят — не остановится, пока не случится что-то поистине дерьмовое. Комок агрессии помноженный на выброс адреналина. Табличка: не подходи убьет. Я не гей, но… Но зажимать парня с факультета искусств в раздевалке — это другое. Линия на бумаге дрожит, темную челку целует ветер. Волосы лезут в лицо и липнут к коже. Ночной крем так и не высох. Беговые шорты поднимаются все выше и выше. Стопы у него большие, а кроссовки старые. Наверное, гоняет в них с самого первого курса, в зарисовку уходят и они. Заштопанные в паре мест, носки светлые, в районе выступающей косточки виднеется развод крови. Гето захлопывает альбом. Я не гей, но… — Возьмешь за щеку, Покахонтас? — Найди того, кто уважает себя чуточку меньше, чем я, — крупные руки, вздутые вены, загнанное дыхание. Рёмен склоняется над ним, упирает руки в подлокотники трибуны. Всего пятнадцать кругов, как-то маловато для отличного бегуна. Сугуру давит коленом в чужой пах. — Но ты у меня за щеку можешь и взять. Не один раз. — О, у мистера культиста прорезались зубки? Как пощечина, но у Сукуны всегда так. Гето скучающе рассматривает темнеющую в волосах медь, что пробивается под розовым отблеском пигмента. Софиты ласкают своего победителя. Шпилька слов летит в Лету морозного декабря. — А ты течешь, как сука, от мысли, что я могу облапать тебя в душе, — Гето выскальзывает из неплотной клетки рук. Сильнее затягивает петлю шарфа. — Разберись в себе, а потом уже лезь с похабщиной. // Это показалось забавным, в первые месяцы, когда-то около полугода назад. Все знали мистера «ох, блять, дерьмо неизбежно — спасайтесь». Веночек из любовниц однодневок, девочки из группы поддержки, будто они в сериале от Нетфликса. Пара выпитых на пустой желудок стаканчиков пунша. Размазанные кляксы масляных красок по рукам, ладони болели от занятий с глиной, а глаза от созерцания очередного пылающего синем пламенем инквизиции проекта. Сугуру не помнит какой это был месяц. Было жарко, а чужое развязное «хе-е-ей, Русалка», имело подтекст размером с пруд недалеко от универа. Гето просто позволил случится тому, что случилось. Позволил Сукуне подойти слишком близко, позволил обнять, прижаться так, что стало жарко, невыносимо хорошо, и голова закружилась не только от выпитого. Привел его в мастерскую, в дали от громкой музыки и лишних глаз, где было больше смешной возни, когда они оба оказались без штанов, парень катастрофа вляпался в кусок сырой глины пяткой. Смех разрывал грудную клетку, а грубые пальцы быстро надрачивали в рваном, абсолютно диком ритме, где гонка за оргазмом ощущалась марафоном, которые бегает сам Рёмен. На утро очарование пьяной вечеринки спало. Только использованный презерватив и разлитая смазка на полотне, которым Сугуру обычно укрывает незаконченные проекты. Внизу все болело, а в горле першило, не было и намека на мальчика-бунт. Одна ночь ничего и не должна значить, только за обедом ножом в спину прилетело грубоватое: пидор. Ну с этого все пошло поехало по склону тотального пиздеца Сизифового труда. Камень на гору толкал даже не сам Гето. // Рёмен дергается под его хваткой. Пол скользкий, напрашивается похабная шутка про уроненное мыло, но Гето себя не на помойке нашел. Амбассадором юмора за триста можно считать Годжо. Его направление гениальной мысли. Гето больше по плохим идеям. К примеру. Сейчас он на тонкой грани получить кулаком в лицо и возможной перспективой поиметь беговую звездочку. Скакалочка а-ля между инвалидностью и оргазмом. В душевой жарко, влажное марево из пара, пахнет стандартным гелем и чьим-то кондиционером. Сукуна упирается лбом в стенку, отчаянно рычащий, но не сопротивляющийся. Значит хорошо его приперло, если даже отыгрыша в натурального натурала почти никакого. Гето и не против. Так сказать, за неимением лучшего. И с таким материалом интересно работать. Эти мышцы, да в гипс бы. В скульптуру, то есть. Пальцы очерчивают выступы, горячая кожа, горный хребет позвонков, крылья лопаток напоказ и так опрометчиво беззащитно. Животные показывают свое доверие тем, что подставляют живот. А люди, видимо, спину. Татуировки, черные витиеватые змеи, созвездие рыжих веснушек. Сатору считает, что если чердак ржавый, то и в подвале всегда мокро. Ладонь обхватывает скользский от воды и выступившего предсемени член, оттягивает крайнюю плоть обнажая красную головку. Дразнит, дразнит, дразнит. Пока шумное дыхание не превращается в рык раненного зверя. — Сведи ноги вместе, — жарко, как в аду. Сугуру небрежно вытирает руку о штанину и заплетает волосы в растрепанную косу, скручивая ее пучком на затылке. — А? — Ноги, — повторяет Гето, смотря в рубин взгляда напротив. Сукуна полуоборачивается, язвительно приподнимая бровь и открывая… печально известный рот. — Нет, я не держу тебя за девчонку. Но в рот и в задницу ты не примешь, а межбедренный лучший вариант. Пакетик со смазкой в правом кармане, пальцы пачкаются в химозном клубничном лубриканте. — И с херали ты сверху, Рапунцель? — Если бы я был сверху, то ты не стоял бы здесь, а лежал лицом в подушки с высоко поднятой, растянутой задницей, — неспешно перебирая слова, констатирует Гето. На большом пальце все еще виден серый след от грифеля. — И тебе бы понравилось, при всей твоей токсичной макскулинности. Стоять передо мной раскрытым, с дрожащими коленями и пульсирующей дыркой. И ты бы позволил мне сделать все, и даже больше. Смена позиции не становится сюрпризом. Обнаружить себя прижатым к стенке, просто неприятно. Сугуру сдувает челку со лба, смотрит насмешливо, прикусывая губу. — Правда глаза колет, мистер я не гей? Ладонь осторожно накрывает возбужденную головку члена. — Тебе лечиться надо, с такими мыслями, Покахонтас. Сукуна его не целует, скорее пытается сожрать, поглотить за один присест. Кофта и штаны быстро пропитываются влагой, собирая остатки душа и испарину, что покрывает стены. // — Я не ебаный гей! — вот, что выплюнул ему Сукуна Рёмен в начале финального курса. Выплюнул, к слову, буквально. Драки не случилось, а вот плевок на новые туфли стал обидой мирового масштаба. Зато, пришлось удерживать Годжо, который всю эту драму увидел и услышал только через каникулы, когда все, вроде как, устаканилось до нормы. Сукуна бегал от своей нихера не латентной гомосексуальности, забивая все спортом и однодневными связями с девчонками, а на Сугуру он смотрел так, будто сожрать готов. Но больше не приближался. И вот тебе на. Снова. Получи и распишись. — Слышь, бегунок, — самым елейным тоном змеи, что с миролюбивым оскалом откусит тебе половину лица, прошипел Сатору. — Еще раз подойдешь или откроешь пасть в сторону моего… — Твоего заднеприводного дружка? Три, два, один. Тонны тротила летят на воздух, а хваленый самоконтроль самой смазливой мордашки Токио летит в помойку. Гето помнил сатанинский хохот, что отражался собачьим лаем, и как удерживал Годжо буквально всем своим весом, пока он — неожиданно гибкий и прыткий, и до одури сильный, рвался разобраться кулаками и показать, что тайский бокс, который он изучал на первом курсе, чтобы не ходить на физкультуру, не херня собачья в строчках его биографии. Драться не было никакого смысла. Потому что единственным проигравшим был тот, кто рано или поздно приползет на коленях обратно. И Гето отлично видел этого кого-то в карминовом отблеске радужки напротив. // Самосбывающееся пророчество обрушилось на него по новой к зиме и решило не отставать до весны. // Капли воды в душевой стучат гулко, разбиваются о жестокую реальность, вместе с хрустящим звоном стекла самоконтроля. Сукуна — загнанная в угол псина. Дышит тяжело и отчаянно, наверняка хмурится, прячась от самого себя. Напряженные икроножные мышцы и дорожки голубых рек вен, что видны под оливко-бледной кожей. Он сводит лопатки и мелко подрагивает, когда Сугуру нависает сверху, ведя дорожку поцелуев от загривка до грудного отдела. Атлант расправляет плечи, тогда как Сукуна Рёмен старается сжаться до единицы, отрезая себя, от себя же. Кусок за куском. Его плавят неспешные касания, стоит чуть поиграть с клеткой ребер, выводя узоры по мокрой коже и бабочка жалкого всхлипа звучит в унисон с капающей из лейки душа воды. Сукуну и пожалеть, наверное, можно. Гето считает, что секс с больными на голову, как благотворительная акция, зато эмоций — море синее. Розовый, смешаный с медью. Самокопания с возбуждением. — Не думай так много, — головка члена трется о напряженые ягодицы. Запах химозной клубники и липкий звук, с которым сведены чужие крупные бедра. — Башка вскипит, а тебе с этим еще университет заканчивать. — Прибереги советы при се… Низкий гудящий стон, пронизывает атмосферу. От пара и духоты волосы скоро начнут виться. Гето отстраненно подмечает, что плевать ему сейчас капитально на все, кроме человека, что ведет войну с самим собою. /это в последний раз, хорошо? / Он раздвигает пальцами ягодицы и позволяет себе минутную слабость. Просто представить, каково это, растянуть Сукуну Рёмена на пальцах? Головка упирается в неразработанное кольцо ануса, а бегун под руками показушно шипит. Но никуда не убегает. Кафель и лейка душевой, их единственные молчаливые свидетели. // По весне график набегов превращается почти что в точку, и Сугуру как-то паскудно отпускает ситуацию. Разве, что в шутку роняет в столовой при всех (учитывая, навострившего уши, Рёмена): — Как найду модель, так и сяду за проект.       — Если платишь больше двух сотен в час, то я приду, — Тоджи так-то препод, гоняет собак на забеги и делает ставки на собственного сына. Шутки шутками, Гето спускает чужую брехню на тормоза.              — Боюсь такая высокооплачивая модель подойдет только…              — Мне, — Сатору вклинился без мыла в диалог, а дальше виртуозно зубоскалил преподу в лицо. Что ж. Не дело Сугуру, если уж на то пошло. У него проект только намечается… И не важно, что до сдачи остается какой-то жалкий месяц. Сугуру Гето сколотивший круг немого обожания и прихлебателей на третьем курсе, о… такой Гето определенно способен не только на создание маленького скромного культа имени Аполлона и себя. Но и закончить выпускную работу. // Он думает: иди, потрогай траву, будь другом. Сугуру думает: а сколько ненависти должно быть к себе, чтобы так прятаться и огрызаться на каждую мелочь? Но вслух произносит: — Если хочешь пойти натурщиком, у меня как раз свободно окно в среду, в шесть вечера. Можно было бы исчерпать диалог уже на этом, но нет. Кажется, они оба не умеют останавливаться, пока не произойдет что-то поистине хуевое. — У меня тренировка в шесть, — что же, милый, значит не судьба. Гето жмет плечами, расслабленная кошачья ленность. Сатору уехал на выходные к родителям, комната абсолютно свободна, а соседняя койка — разворошенное гнездище. Годжо приедет и уберёт. Легче просто игнорировать все поверхности, которые он занял. Халат соскальзывает с плеча, а карман оттягивают кисти и пачка сигарет. Разговор с бруталом натуралом исчерпан, желающие подзаработать могут валить на все четыре стороны. — Ты что-то еще хотел, Сукуна? — Отодрать бы тебя в твой рот пиздлявый, — длинные пальцы смыкаются на челюсти, давят до синяков аккурат на жевательные мышцы, вынуждая нелепо приоткрыть рот. Дверь закрывается с хлопком чужой нервной системы, Сугуру дает этому случится, лишь пятится спиной назад, смотря в карминовую злость радужки. Насколько надо ненавидеть себя, чтобы из раза в раз приползать к одному и тому же человеку, с пеной у рта повторяя, мол, я не гей. Ну да, а все натуралы дают приласкать себя в душе в ночи. Гето от этой системы заебался в край. Он хочет рисовать лилии в вазе, смешивать краски, спать до обеда и забыть про зачеты и защиту проекта. Может быть, кормить уток у храма рядом с колледжем. Там красивый пруд и рано утром можно увидеть, как от воды поднимается пар. Утка с утятами, маленький желторотый выводок птенцов, что неуклюже шлепают вслед за матерью. Кошка, что живет при храме, часто составляет ему компанию в наблюдением за утиным семейством… Принести бы в эту идилию холст да краски. Гето шумно сглатывает фантазию и кладет ладонь, поверх запястья Рёмена. Посыл, убери, пока не стало хуже. Алая муть, что буквально кругами по воде предупреждает о грядущей опасности. Сугуру не пай мальчик, увы, не нежный цветок. Он знает, как легко сломать нос и как вырваться из этой позорной хватки. У рыжего еблана времени в обрез, пока терпение не лопнет. — Значит рисуй сейчас, — коротко и ясно. Он убирает пальцы и опускает руку. Сейчас до смешного беззащитный и напоминает Фушигуро, с которым делит одну комнату на двоих. — Мне бабки, тебе натура, Покахонтас. Все честно. Модели лучше тебе до защиты, все равно не найти. Спортивная стипендия не вывозит? Мальчик где-то проебался? Сукуна тянет майку вверх, обнажая торс и откровенно подставляясь. Не злой, не на взводе, сдавшийся. Бери. Не то подарок, не то проклятье. За все месяцы нервотрепки, скорее ощущение, что Сукуна Рёмен душу и задницу готов продать. А вроде положение и не из бедственных… Он пожалеет о том, что ввязался. — Сейчас только набросок, мне нужно понять… как будет лучше. И оденься. Здесь некого соблазнять своими телесами. И как они здесь оказались? // Да-да, Сугуру помнит. Благотворительность. Сатору был чертовски прав, когда советовал ему валить в храм на втором курсе и заняться чем-то, что приблизит его к богу. /спойлер, не культом, который он организовал позже/ // Он не спрашивает о причинах. Не спрашивает и не делает ровно ничего, что могло бы быть расценено, как призыв к действию. Лишь отсекает любые поползновение в духе: а в мастерской так душно, Покахонтас. Рёмен чаще раздет, чем одет. Не то чтобы в этом есть необходимость, только на кончике языка вертятся шутки про девочку по вызову. Но пошутить, значит отпугнуть окончательно и бесповоротно. Сугуру подождет, пока чаша собственного терпения треснет и разобьется о пол. — Лицо поверни немного… да, точно, вот так и замри, обопрись руками на стол, чуть подними подбородок выше. — И долго так? — закатное солнце, тикающее терпение часов, мольберт с масляными разводами, скипидар наготове. — Пока ноги не откажут, — огрызаться гораздо легче, чем копаться в чужой бредовой голове. — Не задавай глупых вопросов и не получишь глупых ответов. И спину прямее. Ты не свой сколиоз демонстрируешь. Брошенное в промежутке между комментариями «су-у-ука» остается почти незамеченным. Гето к третьему сеансу, в целом, немного верует в то, что такие как Рёмен посланы ему за грехи. Надо все-таки наведаться в храм. // Коробка из-под тайской еды, стертые потеки масла с пузатого картона и торчащие палочки, перепачканные в оранжевом соусе. Ужин на двоих нихрена не романтичный, все запивается колой зеро. Синее пламя инквизиции доберется и станет его могилой до вторника, а это значит, что проект нужно срочно сшивать в лоскуты, как монстра Франкенштейна и молиться, молиться на апокалипсис, чтобы не сдавать такое позорище. Линии дрожат по углам, цвет плешивит и фон такой отвратительно грязный. Он не знает спасет ли очередной слой краски хоть что-то. — У меня не видно лобковых волос, — для бегуна на длинные дистанции, Сукуна подозрительно много курит. — Решил дать волю влажным мыслишкам, Покахонтас? Сейчас нет. Это если что про лобковые волосы, а не про мысли. Трогательные медные завитки внизу живота, которые начинаются от пупка. Пара мазков по холсту, передать выступ крупных вен, что змеятся под линию штанов и эту медь, что кокетливо напоминает о настоящем цвете волос. Рёмен опять открывает свой красивый, но поганый рот. Сугуру же оттягивает край его спортивок, заинтересованно смотря на бритый лобок. — И вправду нет, — бездушно кидает кости слов он. Спустит или нет? Тыкать палкой гнездо шершней и верить в лучшее глупо. Но у Гето запас хороших идей кончился тогда, когда Сукуна, мать его, Рёмен нарисовался в его жизни. Со своими наплывами, приливами, жадными губами и крепкими ногами, что хочется развести. — И все, Ундина? — игриво приподнятая бровь. — Деньги на тумбе. Можешь идти на тренировку, — Сугуру прячется за холстом, мочит тряпку скипидаром, от запаха его уже тошнит, а кожа на ладонях покраснела от частого использования. И почему он блять не рассмотрел направление диджитал арта? — Чувствую себя второсортной шлюхой после такого, — это не обида, только мрачное веселье. Ты и есть шлюшка. Топчешься по нервам, ищешь одобрения, мечтаешь о члене в дырке и нарываешься, нарываешься, нарываешься с каждой встречей. Гето запивает мысли колой. Он хочет спросить: чего ты хочешь? Хочет забраться в голову, попинать токсичную дрянь внутри. Хочет поймать за ворот футболки и притянуть к себе, вынудив застонать в рот, как тогда в душевой. Сугуру охуеть, как много хочет. Включая нормальные человеческие отношения, а не игру второклассника с дерганьем за косички. — Еще и дешевая, — вырывается против воли. Вовремя прикусывать язык, его никто не научил. — Или уже смирился со своей ориентацией, мистер «я не гей, но…» Мигрень опоясывает голову злой змеей. — Может и смирился, — шепотом на ухо и снова заходит со спины, тычется носом в шею. Верная ты псина, Рёмен Сукуна. Только надолго ли? — Не сучься, Рапунцель. Можешь мне и за щеку присунуть. — Такое дополнительно не оплачиваю. Любой отсос на добровольных началах, — тяжелый вздох. Господи, пруд, утки, шерсть кота под пальцами. Он обязательно доживет до выходных, переживет гребанную защиту. — Иди уже. И отпиши, когда прид… Поцелуй за ушком заставляет дернуться, как от удара током. Сукуна держит крепко, как в тисках, с подтекстом, никуда не денешься, самому же шишку припекает. Видит все и знает. — Ну на добровольных, так на добровольных. И стекает вниз, стягивая перепачканные краской штаны с Гето. // Чего у Рёмена не отнять, так это умения работать языком. Рот у него и правду пропащий, но талантливый до ужаса. Сугуру утыкается лбом в стекло окна, его стон остается теплом пара, быстро ускользающим следом. Поясница чуть затекла от неудобной позы, а узловатые крепкие пальцы, крепко держат ягодицы раскрытыми. Когда он советовал засунуть язык в задницу… Что ж, то просто не предполагал, что его поймут настолько буквально. Слабый стон бьется мушкой о стекло. Там, за окном, зеленое поле, опускающееся солнце и горстка студентов под деревом. Уютная идиллия, никто не узнает что происходит в дальней студии на отшибе корпуса искусств. Влажный мокрый звук, с которым его вылизывают, отдается эхом. Оглушительным настолько, что кажется перебивает собою шум сердца и мысли: все закончится, как и прежде. Но римминг подкупает, тем более и обещание «взять за щеку» тоже проглядывается на горизонте. Упругий кончик языка, что дразнит тугие мышцы ануса, губы что слепо скользят после по срединному шву. Сукуна даже причмокивает от удовольствия, отпустить бы похабную шутку на этот счет, но… Сукуны много. Техники не хватает, но за старания высший балл. Он пролезает между широко раздвинутых ног, обнимает пальцами ляжки, впиваясь в них до отметин полукружья ногтей, кажется, в процессе неудачно «целуется» затылком с краем подоконника. — Бля, — морщинка между темных бровей и сквозящая улыбка. — Поцеловать где больно? — хрипло выдыхает Гето. — Обойдусь, Русалка. Ладонь инстинктивно скользит по розовым прядям. Надо же, рыжий чудила нихрена и не рыжий сейчас. Персиково-розовый. Как любимое саторово мороженое с нектаринами и клубникой. Мимолетная птица осознания, а в груди от чего-то теплеет. /как хорошо ты спрятался, рыжик/ И волосы лобковые сбрил. Прячешь даже маленькие крупицы себя самого. Гето ласково перебирает густые пряди, поглаживает несерьезный ушиб и лишь теснее жмет чужое лицо между ног. Такой смешной. Остается только зажмуриться и поплыть по волнам. Касания, быстрая ласка. Рёмен тискает, гладит, не знает куда приткнуть руки, вновь возвращая их к заднице. Держит половинки ягодиц в ладонях пока осторожно старается насадиться ртом на член. Плотно сжимает ободок губ, он не спешит, пытается глубже дышать носом и забавно замирает почти на середине. Не давится, нет, ловко торгуется с внутренним собою. Пылающие скулы и чуть слипшиеся от влаги ресницы… — Помоги себе рукой, — Гето не изверг какой-то. — И не старайся запихнуть его в глотку полностью. Сукуна — шалое безумие. Отстраняется, рот весь опухший, а глазки на мокром месте, как у первокурсницы, что впервые увидела член так близко. — Боишься, что не вывезу, Ундина? — Боюсь, что сблюешь на пол, а мне убирать, — ноль романтики, усмешка трогает губы. — Просто поработай с головкой и старайся задействовать руку в такт тому, как сосешь. Гето ждет хоть одного похабного комментария, в духе: много опыта? Кому отсасывал, поблядушка культа? Еще чему научишь? — но Сукуна… молчит. Старается, втягивает щеки и забавно хлюпает слюной, что подтекает из уголков губ. И если честно… ученик из него не такой уж и плохой. Полностью увлеченный процессом, расслабленный, без вечного норова и гонора, сосредоточенный на одной единственной цели. И в этой покорности слишком много. Неужели настолько приперло? Сугуру заботливо устраивает ладонь на горячей щеке, размазывая остатки краски по лицу Рёмена. Прямо вдоль полоски светлых веснушек. Наблюдать крупицы смущения от малейшего проявления ласки в его сторону, все еще до одури смешно. Сукуна осторожно обхватывает одной рукой поджавшиеся яички. // — Ну, ты у меня сегодня вместо белка на ужин, Микеланджело, — бегун от самого себя вылизывает пальцы, лениво сидя все под тем же злосчастным подоконником, об который стукнулся. Не торопится сваливать, сегодня день чудес не иначе. — Радостно слышать, — что еще расскажешь? Если кое-кто рассчитывает на второй раунд, то может сходить на хуй. Благотворительность на сегодня все, как и поясница с ногами. — Ты не опаздываешь на тренировку? — Уже гонишь? Как грубо, Покахонтас. А мне показалось, что мы снова друзья. Друзьями они никогда не были. Сугуру садится на пол, прямо напротив, смотрит в алое море, силясь найти там хотя бы капельку совести. К сожалению, нет. Рёмен весел, расслаблен и выглядит довольным жизнью. И уж тем более не выглядит как тот, кто мучается от угрызений совести. — Мы не друзья. Дырку для члена, и уж тем более говорящий фалос можешь поискать в драм-кружке или среди своих, — можешь даже на соседней койке. Потому что крошка Фушигуро выглядит как тот, кто не прочь переспать с парнем. — На сегодня все. И будь другом, сообщи, когда собираешься прийти завтра. — Обидно так-то, Ариэль, — он поправляет спортивки и виднеющийся под серой тканью стояк. Обидно? А не обидно ебать мозг почти год? Не обидно быть запасным вариантом, который пустит на порог? Не обидно слышать летящее в спину «пидор», а вечером «ну давай по быстрому»? Сугуру смотрит на собственные руки, набирая в грудь воздуха. Да пошел ты, урод, со своим… — Выйди в… — Хочешь ударить меня? Или наорать? — Сукуна садится перед ним на корточки, дергает уголком губ в намеке на загадочную полуулыбку. — Почти равноценный обмен. — За год поебанных нервов? — Ну можешь по яицам ударить. Ундина, я ебу от чего у тебя рожа менее кислой станет? — простой, как парочка медяных йен в кармане. — Давай по нормальному? А это как? Когда кое-кто не ноет, не плюется ядом и не бьет окружающих? — Тебе снарядом от атлетов в голову прилетело, да? — треснутая насмешка ломает губы. Не давай мне надежду, Рёмен Сукуна. Это нечестно. — По-нормальному это… — Я не веду себя, как хуйло. Ты не выкидываешь меня после секса. — Поскули у чужой двери, может там тебе нормально до дрочат. Кто кого еще выкидывает. Сугуру набирает полную грудь воздуха, пока чужие пальцы бережно запрявляют выбившуюся челку за ухо. На словах просто. Может не стоит недооценивать предложение врезать по яицам. Сугуру потирает глаза, пряча лицо в ладонях. Влажная мечта не только ради секса, проблемам на его голову. Сейчас скажет ему «а давай», а завтра снова плевок на ботинки. Мигрень возвращается, отдает болью в виски. — Завтра обсудим, — не сейчас, господи. Просто… просто он обдумает это завтра. Сугуру поднимает глаза, усталость, неуверенность и немой вопрос. — Иди. Не мозоль глаза. Провожать взглядом широкую спину немного тяжелее, чем хотелось бы это ощущать. // Грифельный росчерк на полотне альбома, синее море над головой и огромный диск солнца, что припекает. Короткие шорты Фушигуро, все равно что красная тряпка, кто-то из атлетов внимательно следит за пацаном. Сукуна наворачивает десятый круг по стадиону… Сугуру привычно торчит на трибунах, под легкий джемпер ныряет весенний ветер. Блестящие капли пота, стертые в кровь ноги. Бешеная псина, для которой семь верст не круг. Вопрос лишь в том, можно ли считать эту собаку верной? Но Гето, увы и ах, не кинолог. Когда чужой портрет на снеге холста приобретает четкость, рослая тень нависает над альбомом. — Что-то сдохло в мастерской, что Рафаэль почтил нас своим присутствием днем? И как ни странно, ничего плохого, дерьмового, а уж тем более катастрофического не случается после чужих слов. Сугуру лишь молча перекидывает сумку с вещами на соседнее место, давая Рёмену завалиться рядом. Округлая коленка бадает ногу Гето, пока он неспешно заштриховывает тени.