Вишневый дым на каблуках

Дождь начинался мягко, почти вкрадчиво, словно просил прощения за своё появление. Он стекал по булыжникам старой улицы, вырисовывая акварельные отражения неоновых вывесок, размытых в лужах. Город медленно тонул в вине и дыме. Воздух был терпким, насыщенным запахом мокрой кожи, дешёвого табака и едва уловимой вишни. Он появился, как всегда, без спешки. Цокот каблуков был почти музыкальным — не громким, но уверенным, как такт сердца города, бьющего только по ночам. Джейк шёл медленно, позволив дождю коснуться лакированных Лабутенов, не скрываясь, не торопясь. Кожаный плащ идеально облегал плечи, как второе тело — тёмный, блестящий, подчеркивал грациозность каждого движения. В пальцах — тонкая сигарета с алым ободком. Дым поднимался спиралью, сливаясь с лёгкой туманной завесой, стелющейся вдоль улицы. Джейк поднёс её к пухлым губам — движение было точным, почти что театральным. Шим затянулся и выдохнул медленно, словно выдыхал не дым, а мысли, воспоминания, имена, которые уже давно стерлись. Он знал, что за ним всегда наблюдают. Бар Ragazzo Rosso был, как всегда, полупуст. Красный бархат на стенах, латунные светильники в виде виноградных гроздей, музыка, доносившаяся с потрёпанного проигрывателя — всё создавалo ощущение, словно ты провалился в итальянское прошлое, где время растворяется в бокалах с аперолем и импульсивных разговорах. Он вошёл. Плащ сбросил капли дождя на пол, а бар замолчал на секунду — как всегда. Джейк не смотрел по сторонам, но чувствовал взгляды: тех, кто хотел бы быть рядом, и тех, кто когда-то уже пытался. Шим не спеша подошёл к стойке и скользнул на высокий стул. Бармен поставил перед ним бокал — граппа, конечно. Без слов. Джейк любил, когда его помнили. — «Он здесь снова», — произнёс кто-то сзади, слишком громко. Джейк чуть повернул голову, позволив свету коснуться линии скул. Он знал, кто. Хисын. Парень с глазами цвета горького кофе и запахом медовой кожи. Он приходил почти каждую ночь, вечно в своей байкерской куртке, пахнущий бензином и дождём, с пачкой тонких сигарет с вишней во внутреннем кармане. Ли всегда ждал. Иногда Джейк думал, что тот действительно глуп. Или слишком романтичен. Хотя, это почти одно и то же. Шим снова затянулся. Дым расползся по воздуху, как ленивая мартовская кошка. Джейк повернулся, наконец взглянув на Хисына. — «Ты не устаёшь, мой дорогой fattorino? — голос был низкий, бархатный, с отчётливо выговоренной «р», как отголосок старого Рима. — «А ты всё такой же», — ответил Хисын, улыбнувшись одними глазами. И Джейк, впервые за весь вечер, позволил уголкам губ чуть дрогнуть. Не улыбка — скорее намёк. Эхо. Он снова вальяжно повернулся к бокалу, отпил, и только затем произнёс, почти шепотом: — «Опасная привычка — возвращаться туда, где тебя не ждут».

***

Это случилось весной. Той самой, что приходит неожиданно — не с цветами, а с влажным асфальтом, промокшими манжетами и ощущением, словно всё в мире вот-вот начнётся. Весна в городе не была романтичной — она была капризной, нервной и всегда пахла сигаретами с пиццей на вынос. Хисын тогда был случайным. Он не искал ничего особенного — просто шёл, куда вели ноги, стараясь не думать, не вспоминать. Под курткой жгло от недосказанных слов, в груди зудело от желания быть увиденным, признанным и нужным. Ли свернул в незнакомую улицу, завёрнутую в густой запах кофе и красного вина.  Он услышал его раньше, чем увидел. Цок-цок-цок. Медленный, размеренный стук каблуков — не спешащих, не ищущих — владеющих. Хисын обернулся, словно собака по команде «фас». И застыл. Сначала — силуэт. Высокий, тонкий, почти что нереальный. Он стоял у входа в Ragazzo Rosso, прижав к губам сигарету. Свет от вывески играл на кожаном плаще, как огонь свечи на лаке. Лабутены сверкнули, когда он сменил опору с одной ноги на другую. Я знаю, что на меня смотрят. И мне это нравится. Хисын так и не двинулся. Мужчина — но не просто. Он был из тех, кого не назовёшь красивым легко — в нём была сложность, как у картины Караваджо. Лицо было утончённым, вырезанным из белого мрамора: скулы острые, как выдох граппы, губы — мягкие и полные, слишком выразительные для кого-то, кто так хладнокровно курит. Волосы темные, собранные на затылке, с несколькими выбившимися прядями, чуть влажными от мороси. И тот взгляд. Медленный, обволакивающий. Словно он видел насквозь — не просто тебя, а весь твой багаж жизни, все твои тайные желания. Хисын, кажется, не дышал. Тогда Ли впервые услышал его голос — низкий, ленивый, с итальянским акцентом, четко выраженной «р», словно припудренный терпким вином и бархатными шторами. — «Che guardi, amore mio?» — произнёс он, не оборачиваясь полностью. Лишь боком, лишь половина улыбки. И всё. Это было всё. Хисын вошёл за ним в бар, как за знаком, как за будущим. Он сел через столик, сделал вид, что случайно. Заказал бокал мартини, затем другой. Всё, что он слышал в ту ночь — это цокот каблуков, звук льда в бокале Джейка и его смех — глухой, как закрытая шкатулка. Джейк танцевал с кем-то. Он не смотрел на Хисына больше ни разу. Но именно тогда Ли понял — ему никогда не будет хватать чего-то проще.  Его тянуло к сложности, опасности, эстетике разрушения, заключённой в одном человеке, пахнущем вишнёвым дымом и римскими тенями. Ему нужны были каблуки, дым и смех, в котором спрятано слишком многое. Ему нужен был Шим Джейк — тот, кто шёл по улицам города, как по собственному подиуму, оставляя после себя аромат вишни и ощущение конца света.

***

Вечер выдался вязким, как расплавленный сахар — медленно стекал по стенам домов, оставляя после себя тишину, в которой каждый звук отзывался эхом. Город вымок, словно выдохся, и теперь лежал под ночным небом, придавленный весом мокрых крыш и тусклых витрин. Бар был почти пуст, как и всегда. Хисын пришёл первым. Он всегда приходил первым и садился в тот самый угол, с которого видно барную стойку, и Джейка — если он, конечно, появится. Ли сидел так, словно не хотел быть замеченным, но жаждал — яростно, до дрожи в пальцах. Руки — широкие, немного грубые, но красиво сложенные — лежали на столе, в одной из них вертелась зажигалка. Кожа на костяшках чуть загрубела, но всё же — она была медовой. Тёплый янтарь горел под жёлтыми лампами, особенно на шее, где ворот байкерской куртки чуть сползал, открывая острую ключицу. Хисын пах кожей, бензином и чем-то сладким — неуловимо вишнёвым. Сигареты, конечно. Он всегда носил с собой пачку, в том самом кармане, близко к сердцу. Но курил редко. И почти никогда при Джейке. Он боялся. Не страха, как такового — страха быть услышанным. Сказать, а потом остаться с тишиной. Сказать, и увидеть, как тот уйдёт. Поэтому Хисын просто ждал. Каждый раз. Молча. Наблюдая. Цок-цок-цок. Лабутены ударили о камень где-то снаружи. Один, другой. И город снова стал музыкой. Джейк вошёл, как буря из театра. Он не шёл — он врывался в пространство, не громко, но тотально. Кожаный плащ скользил по фигуре, блестел в полумраке. Волосы были гладко зачёсаны назад, на виске — заколка с маленькой жемчужной вставкой. У него всегда были детали. Не женственные — роскошные. Рот был чуть тронут глянцем, словно бокал с вином только что был у губ. Сигарета — как продолжение пальцев, дым вился слишком лениво. Шим сел — не у стойки. В этот раз — рядом. Впервые. Сам. Хисын чуть напрягся, кожаная куртка странно скрипнула. Он даже не успел выпрямиться, когда услышал голос — тот самый, с переливом бархата и алкоголя. — «Cosa ci fai sempre qui, bello?» — спросил Джейк, не глядя на парня. Хисын застыл. — «Я…» — голос сорвался, слишком тихий.  — «Я просто…» Джейк повернул голову. Медленно. Взгляд всё же скользнул по лицу Хисына, как по обложке книги, которую он уже читал, но вдруг решил перечитать со скуки. Бровь слегка приподнялась. Он отметил всё: загрубевшие пальцы, блеклую чёрную майку под курткой, шею с медовым отблеском и нервно вздрагивающий уголок губ. — «Ты просто», — повторил Шим.  — «Но ты не просто. Это даже я вижу». Джейк затянулся. Сигарета тлела, как чужая мысль. Дым, сладкий и терпкий, потянулся к потолку. Он наклонился, приблизился на мгновение, словно хотел что-то прошептать, но только смотрел. Дыхание было медленным, почти ленивым. Томным. — «Тебя зовут Ли Хисын», — сказал он.  — «Я слышу, как ты дышишь, каждый раз, когда вхожу. Так громко, amore mio, будто ты не умеешь быть тихим». Хисын снова не ответил. Не знал как. Сердце билось, как мотор на перегоне — глухо, с перегревом. В горле встал ком. Джейк выпрямился, поднёс бокал к губам. Отпил. Только потом, глядя вперёд, медленно добавил: — «Люблю громких ragazzi».  Шим снова глубоко затянулся. — «Хочешь сигарету?» Хисын молча кивнул, Джейк протянул пачку. Пальцы коснулись — на долю секунды, но будто на час. Хисын судорожно выдохнул.  И весь город, казалось, тоже. Сигарета тлела в пальцах Хисына, но он так и не прикурил. Дым от Джейка ещё витал в воздухе, чуть сладковатый, как послевкусие от крепкого ликёра — словно оставленный след красной помады на воротнике рубашки. Шим не сказал ни слова больше. Лишь снова посмотрел — взглядом, в котором можно было утонуть. Или выгореть дотла. Хисын дышал неглубоко. Слишком много воздуха вокруг него пахло этим мужчиной. Музыка в баре, кажется, стала тише. Или это просто город вдруг замер, почувствовав, что что-то вот-вот исчезнет. — «Сигареты хорошие», — наконец сказал Шим, пальцем провёл по боковой грани пачки, всё так же не глядя. Голос был почти безжизненным, как если бы он говорил это сотый, тысячный раз. — «И ты хороший», — добавил он после паузы.  — «Слишком. Это ведь скучно, amore mio. Быть таким хорошим». И тогда Шим встал. Всё — в одно движение. Как тень, как легкий взмах крыльев. Лабутены снова коснулись пола с тем особым цокотом, который уже врос в сердце Хисына. Плащ слегка распахнулся — и тут же снова обнял стройную фигуру, как театральный занавес. — «Не теряй эту дрожь в голосе», — сказал Шим, бросив взгляд через плечо.  — «Иногда это единственное настоящее». Джейк прошёл мимо стойки, так и не обернувшись. Цокот каблуков затихал медленно, словно уносил за собой ритм самого вечера. Хисын не двинулся. Сигарета всё ещё тлела в пальцах. Он не помнил, как облегчено выдохнул — но понял, что уже один. Дверь захлопнулась мягко, почти нежно. Словно Джейк уносил с собой не только запах вишни и кожаную тень, но и саму возможность конца сцены. Хисын остался сидеть. Пачка сигарет — всё ещё теплая от чужих пальцев. Сердце — глухое и громкое, как старый барабан. Он не знал, будет ли Шим завтра. Или через неделю. Или вообще когда-либо снова. Он знал только одно: теперь его собственный запах навсегда будет смешан с вишнёвым дымом. И каждую ночь, сидя в том углу, он снова будет ждать. Кто, если не я, сможет услышать цокот каблуков в тишине города первым?

***

Дождь снова вернулся в город. Он не бил, не лил, а просто падал — упрямо, вяло, как капли вина на белоснежную скатерть, словно хотел испачкать всё вокруг только потому, что мог. Хисын сидел, как всегда, в углу. Уже не дрожал — по крайней мере, снаружи. Пальцы давно привыкли к холодной зажигалке, пустоте в бокале и ожиданию. Но внутри всё гудело: сегодня он знал, что сделает это. Он не придумал, что скажет — потому что рядом с Джейком слова превращались в пепел. Но он знал: пойдет. Шим был из тех, кто не нуждается в драме. Он сам — драма. Джейк вышел из бара без лишнего театра, но всё равно всё было как сцена — с дымом, блеском каблуков и тем легким движением плеч, которое ни с чем нельзя спутать. Хисын встал быстро, почти без звука и сразу же пошёл за ним. Сердце колотилось так, что, казалось, было слышно даже через ливень. Улица была пустая. Только мокрые окна и блестящие булыжники под фонарями, рассыпавшими своё старое золото. Джейк шёл медленно, лениво, грациозно, словно знал, что за ним идут. Или хотел, чтобы шли. — «Ты как тень», — бросил Шим, не поворачивая головы. Голос — влажный, мягкий, но опасный. Как дождь в Риме: начинается красиво, а заканчивается потопом. Хисын замер. — «Прости… я…» — «Зачем ты идёшь за мной?» — перебил Джейк, наконец оборачиваясь. Лицо спокойно, убы чуть приподняты. Но в глазах — интерес. Осторожный. Играющий. Ли не знал, что ответить. Он просто стоял под дождём, вода спешно стекала по коже, по куртке, капала с подбородка. — «Я просто хотел…» — «Ты всегда просто», — лениво сказал Шим и подошёл ближе. Он оказался так близко, что Хисын мог различить аромат — кожа, вишня и что-то другое, мрачное, как старая церковь.  — «Ты ведь думаешь, что ты неинтересен, да?» — «Я…» — «А мне интересно то, как ты смотришь», — тихо продолжил Шим. — «Будто просишь, но не хочешь, чтобы тебе дали. Такие мальчики самые удобные». Он прошёлся пальцем по груди Хисына, чуть приподняв ворот его куртки. — «Ты готов делать всё, что я скажу, верно?» — он склонил голову, чуть прикоснулся губами к чужой щеке, но это было не ласка — скорее метка.  — «Но ты никогда не спросишь, чего я хочу на самом деле». Хисын молчал. Сердце било так, словно хотело лопнуть. — «Ты мне нравишься, ragazzo», — тихо сказал Джейк.  — «Но ты ведь сам знаешь: я играю. Всегда». Он вытащил сигарету, прикурил. Мгновение — и над ними снова поплыл дым, как шёлковая лента. Джейк сделал пару шагов назад, в тень, освещённую только бледным светом фонаря. — «Знаешь, почему ты всё ещё здесь?» — спросил он, поднимая взгляд.  — «Потому что я позволил. И потому что тебе нравится быть моим фоном. Моей паузой и зеркальной гладью». Плавно, почти неуловимо, он шагнул вперёд, и в следующую секунду — движение, как из старого итальянского фильма: Джейк слегка изогнулся в талии, грациозно, словно собирался пуститься в танец, изящно поднял одну ногу сзади. Лабутен, с лакированным отблеском, зацепил асфальт аккуратно, точно, как балерина ставит пуант. Каблук опустился на тлеющий кончик сигареты — медленно, с изысканной ленцой, словно Шим тушил не сигарету, а собственное настроение. Был слышен тихий шипящий звук — почти как поцелуй в никуда. Сигарета сдалась. Джейк остался стоять на одной ноге ещё миг — как статуя, отлитая в дыме и вожделении. Затем мягко опустил каблук обратно на мокрый камень и, не глядя ни назад, ни в сторону, шагнул в темноту, растворяясь в ней, словно сама ночь признала в нём своё родное. — «До встречи, miele».  А Хисын остался один под дождём. Вкус табака во рту, жгучий след чужого взгляда на коже и пухлых губ на щеке. Чувство, что он только начал куда-то слишком быстро ехать, без шанса на тормоза.

***

Джейк исчез снова. Не прощаясь, без взгляда через плечо, без намёка на «завтра». Просто — растворился в городе, как ветер, который больше не дует в твою сторону. Хисын не сразу понял, что дни идут. Что часы текут не так, как раньше. Что звуки бара — теперь раздражают, а пепельница рядом пуста, и сигареты вишнёвые — горчат сильнее, когда не из его рук. Ли приходил каждый вечер, садился в угол, как всегда, но словно глубже, словно врастал в кресло, как корень, пытаясь удержать себя от провала. Никто не знал, где Джейк. Или делали вид, что не знают. А может, правда не знали — потому что Шим никогда не говорил, он всегда появлялся, как дождь: без предупреждения, по настроению, и уходил — так же. Хисын пытался не считать дни, но пальцы всё время что-то выстукивали на столе — словно пароль, которого никто не знает. Он вспоминал его голос, эту тягучую «р», движения, как сцены, тушение сигареты об каблук, взгляд, которым тот раздевал не тело — срывал слои, пока не добирался до самого сердца. И с каждым днём — сильнее зуд в груди. От тишины. От невыносимого «не знать». От того, что всё могло быть — или не быть — и Джейк мог играть, а мог и нет. Город, казалось, чувствовал: стал холоднее, резче, шумнее. Без него всё было ярче, но бессмысленнее. Хисын смотрел на мокрый асфальт и пытался угадать: не отсюда ли он снова пойдёт? Но — тишина. Это было лишь на пятый вечер. Дождь моросил лениво, словно ему самому наскучило быть дождём. Улицы глухо дышали влагой, а город — с усталостью наблюдал за теми, кто всё ещё надеялся. Бар, как всегда, светился тусклым золотом, будто приглушённая память, Хисын сидел в своём излюбленном углу, раздражённый до самых костей. Он больше не считал дни. Он их выкуривал. Один за другим, молча и жадно. Сигареты были уже не вишнёвые — просто горькие. Он не разговаривал с барменом, не пил, только ждал, только жил в ожидании — и ненавидел себя за это. И вот — цок. Но не тот, к которому он привык. Не Лабутены. Другой звук. Резче. Выше. Как новое оружие. Джейк вошёл, словно никуда и не пропадал — чуть влажные волосы свободно спадали на лицо, плащ был тёмно-оливковый, глубокий, как тосканская ночь, на губах — оттенок граната. А на ногах — новые каблуки. Тоньше. Выше. Лакированный винный цвет. Они сверкнули, как вызов, в мягком свете барной люстры. Хисын не обернулся сразу, но чувствовал этот запах — табак, вишня, дождь, и что-то сладкое, невыносимо сладкое, почти насмешливое. Он не мог выносить этот запах — и не мог дышать без него. — «Ты снова пришёл», — процедил Ли, не поднимая взгляда. Джейк подошёл сзади, мягко, но каждый шаг отзывался в груди. Цок. Цок. Цок. Он остановился рядом, медленно наклонился, словно собирался прошептать тайну, и вместо этого — просто выдохнул дым в сторону его уха. — «Non ti sei perso nemmeno un giorno, vero?» — голос был ленивый, издевающийся и играющий, как всегда. Хисын резко поднял глаза. Гнев жил в них — не буря, а настоящее горение. Спокойное, сдержанное, но огненное. — «Ты думаешь, что можешь приходить и уходить, когда хочешь?» Шим чуть отстранился, но улыбнулся — уголком губ, этим тонким, безжалостным движением. — «Ma certo».  Он сел, закинув ногу на ногу так, чтобы каблук стал центром внимания. Новая шпилька слегка коснулась края стола, он, лениво выдохнув, взглянул на Ли снизу вверх. — «Ты злишься. Красиво злишься. Всё-таки мне повезло с тобой, miele». Хисын сжал кулаки под столом, губы предательски дрогнули. Он хотел сказать многое. Всё. Но не сказал ничего. А Джейк просто смотрел. Улыбался. И был — снова. Шим достал новую сигарету, закурил. А затем, совсем спокойно, вытянул новую шпильку назад, словно танцовщица в паузе, и — изящно, медленно, с точной отработанной грацией — потушил сигарету о её тонкий изгиб. Шшш… Пепел рассыпался. И Хисын понял: всё только начинается, скоро рассыпется и он.  Всё произошло на вдохе. Между словом и молчанием. Где-то меж «злюсь» и «оставайся». Джейк выпрямился, легко качнув бедром, словно сцена ещё точно не закончилась. Во взгляде больше не было насмешки — только жар, словно весь театр внезапно воспламенился, а занавес распахнулся. Шим смотрел на Хисына так, как смотрят на музыку, прежде чем позволить себе живой танец. Взгляд был медленным, почти хищным, но не жестоким — скорее чувственным, как бархат, накрывающий кожу. И, наконец, без предупреждения — без слов, как делает только тот, кто уверен до самих костей — он шагнул ближе. Рука легла на скулу Хисына, неожиданно мягко, почти что бережно, и прежде чем тот успел что-то осознать, как дыхание застыло в лёгких, губы Джейка уже были на его собственных. Поцелуй был не поцелуем — он был вторжением. Шёлковым, но требовательным. Неспешным, глубоким, словно Джейк пил его, как дорогое полусухое вино, от которого пьянеют не головой, а сердцем. Пальцы чуть зарылись в волосах на затылке Ли, каблуки чуть щёлкнули об пол, когда он перешёл ближе, ближе и ещё ближе. Хисын не двигался. Он был камнем, он был страхом, он был ожиданием, которое наконец стало реальностью. А затем — просто отпустил. Разжал руки, принял жар и впустил. Ответил взаимностью. Поцелуй стал другим — голодным и сдержанным только на грани. В поцелуе не было слов, но были дни ожидания, бессонные ночи, злость и тоска с вином. А ещё —  дрожащая благодарность за то, что это наконец. Джейк отстранился, губы были чуть влажными, глаза — прищуренными, как у хитрой кошки на мышку. — «Так вот как ты молчишь», — прошептал Шим, на этот раз в голосе было чуть меньше игры. Чуть больше интереса.  — «Mi piace».  Он медленно провёл пальцем по нижней губе Хисына, словно хотел оставить там свою подпись. И снова лениво улыбнулся. А взгляд — теперь с новым огнём. Затем — просто ушёл. В развороте плаща, в цокоте каблуков, в растворяющемся сигаретном дыме. Хисын же остался сидеть. На губах — вино, табак и Джейк. Ночь за окном словно споткнулась — повисла в воздухе, не двигаясь. В баре всё затихло. Музыка замедлилась, как старый винил, и даже дождь стал звучать иначе, словно стал свидетелем чего-то слишком личного. Хисын не пошевелился. Он сидел, словно тело догоняло то, что произошло. Губы всё ещё горели, дыхание срывалось, а в груди билось нечто неуловимое — не страх, не восторг, не победа. Это было что-то дикое. Живое. Почти животное. Ли тронул подушечками пальцев губы, сомневался — на самом ли деле. Тепло ещё не ушло. И запах остался — вишня, дым, Джейк. — «Ты в порядке?» — спросил бармен, проходя мимо с бокалами. Хисын не ответил. Только положительно кивнул, чуть, словно внутри всё могло рассыпаться от любого резкого движения. Он резко встал. Стул скрипнул, как будто протестуя. Пальцы дрожали, но он сунул руки в карманы куртки и вышел. На улицу. За ним? Ли не был уверен. Он не знал, хочет ли найти Джейка… или боится снова его увидеть. Но город снова был пуст. Лишь отдалённое цоканье каблуков — как отблеск памяти — где-то в глубине переулка. И тени. Тени, в которых Джейк растворился, как картина, спрятанная за бархатной занавесью. Он оставил после себя след, как дух. Хисын вернулся домой под дождём. Без зонта, куртка промокла до плеч, ботинки противно хлюпали, а в груди снова была тишина — только не та, в которой прячутся. А та, в которой рождаются важные решения. Он встал у зеркала. Снял куртку. Провёл пальцами по шее, по губам. На языке остался привкус — горький и сладкий, как дешевое вино. Как первый поцелуй с тем, кто может сломать тебя с улыбкой. Шим Джейк. Поцелуй — капкан. И Ли точно знал — он в нём. Полностью. Завтра он не придёт первым. И уже — не просто ждать.

***

Джейк не пришел. Ночь была мягкая, как бархатная подкладка чужого пиджака — с привкусом апероля на губах и музыкой, что до сих пор гудела в груди. Хисын спешно вышел из бара в своей излюбленной байкерской куртке, застёгнутой до середины, чтобы ветер задувал только туда, куда он сам позволял. Ли нащупал в кармане пачку сигарет — почти пустая. Почти так же, как он сам. И тут он увидел её. Чёрная, низкая, как обещание греха, машина стояла у тротуара, опалённая неоновыми бликами с вывески напротив. Внутри, на водительском сиденье, словно вырезанный из другого времени, сидел Шим. Одна рука на руле, другая — с сигаретой, дым которой извивался к потолку, как лень и соблазн. Плащ был расстёгнут, оголяя тёмную рубашку, а каблук — да, этот зловещий лабутен — покачивался в такт неслышимой мелодии. Взгляд был направлен в лобовое стекло, но он знал. Он всегда знал, что Хисын рядом. Ли подошёл незаметно, почти неслышно. Дверь не была заперта. И он просто сел. Запах — сигаретный дым, кожа сидений, нишевый парфюм с вишнёвым сердцем и нотами ладана — ударил ему в голову сильнее алкоголя. Он сел боком, так, чтобы видеть профиль Джейка. Тот повернул голову медленно, со своей привычной, ленивой, почти ленточной грацией, и усмехнулся уголком губ. — «Ma guarda chi è arrivato…» — голос был хрипловатым, низким, и тянул последнюю «р» с лукавой игрой. — «Прямо как сигарета в чужих зубах — не твоё, но чертовски нужно». Хисын выдохнул и закрыл глаза на секунду. Его тянуло к нему, как всегда — как к сигарете, которую уже бросал раз десять. Ли резко открыл глаза, чтобы снова встретить взгляд — тёплый, хищный, вечно знающий больше, чем говорит. — «Ты меня ждал?» — спросил он почти шёпотом. — «Оvviamente tesoro mio», — хрипло отозвался Джейк. Шим поднёс сигарету к его губам — не ту, что курил сам, а новую и свежую. Тонкая, с тёмно-вишнёвой бумагой, как кровь под его ногтем. Хисын прикусил фильтр, Джейк сам поджёг, придерживая парня за подбородок. И в касании — большом пальце на его челюсти, медленном, словно изучающем взгляде — уже было всё, чего Хисын боялся и хотел. — «Ты дрожишь», — сказал Джейк, чуть ближе, пока их дыхание не стало общим. — «Просто». Хисын выдохнул дым и почти коснулся его губ, но Джейк быстро отстранился. И нагло усмехнулся. — «Non così in fretta, amore». Пальцы Джейка скользнули по дрожащему колену — медленно, с нажимом. Шим проводил рукой вверх, по внутренней стороне бедра, и Хисын непроизвольно выдохнул — коротко, словно его только что дернули за тонкую, невидимую нить внутри. — «Ты ведь знаешь», — продолжил Джейк, обводя пальцем край его куртки,  — «Я никогда не курю сразу. Я разворачиваю, распаковываю и смакую». И Хисын вдруг почувствовал, что сидит не на кожаном сиденье машины, а на краю чего-то огромного. Словно, если сейчас он шагнёт, то дороги обратно не будет. Пальцы Джейка задержались на чужом бедре. Не спеша, он убрал сигарету из губ Хисына и выкинул её через полуоткрытое окно. В машине повисла тишина, с привкусом табака и невыносимого ожидания. — «Сними куртку», — сказал Шим мягко, но это было не предложение. Скорее, приказ.  И голос у него был такой, словно он не просил, а дарил — удовольствие, прикосновение, опыт, от которого никогда не отмыться. А Хисын подчинился. Пальцы предательски дрожали, когда он расстёгивал молнию. Под курткой — тонкий, выцветший от стирок лонгслив, прилипший к телу. Губы Джейка скользнули по шее Ли — не жадно, а словно с уважением к каждому сантиметру медовой кожи. Это был не просто поцелуй, это была печать, оставленная с особой тщательностью. Шим не торопился — изучал. Гладил губами, прикусывал, втягивал воздух рядом с пульсом, чтобы чувствовать, как он учащается. Хисын дышал неровно. Тело словно расплавилось на сиденье, а пальцы, дрожащие, цеплялись за ткань плаща Джейка, словно боялись упасть в бездну, в которую тот его вёл. Шим вытянул губы в самодовольной ухмылке, когда почувствовал, как его имя сорвалось у Хисына со вздохом. — «Lo senti?» — прошептал он.  — «Ты весь горишь». И он действительно горел — кожа под руками Джейка была жаркой, как металл под солнцем. Особенно там, где Шим провёл ладонью — медленно, под пояс, туда, где тело отзывалось пульсом желания. Он прижался ближе, позволив тяжести своего тела лечь на Хисына. Дыхание стало общим — глубоким, влажным и рваным. Джейк двинулся осторожно, чтобы ярко почувствовать, как Хисын выгнулся навстречу, судорожно втянул воздух и крепче вцепился в его плечи. — «Dimmi cosa vuoi», — продолжал он, вытягивая слова. — «Хочу… чтобы ты…» Голос Хисына сломался на вдохе, но он дотянул: — «Заставил меня забыть всё, кроме тебя». И тогда Джейк действительно заставил забыть — не резко, не с порывом, а с той медленной страстью, которая разрывает гораздо глубже. Он касался его пальцами, губами, телом, как если бы хотел запомнить навсегда. И давал — ровно столько, чтобы держать на грани.  Плавные движения, жаркое трение, выдохи, превращённые в стоны, и голос Джейка, шепчущий на ухо: — «Piano, amore… lascia che ti senta tutto…» Хисын тянулся за каждым толчком, словно вбирал в себя Шима не только телом, но и душой. Он терялся, растворялся, пока всё не сузилось до запаха табака, кожи, парадоксально тёплого холода от колец на пальцах Джейка и стука сердца под рукой. Оргазм накрыл его, как медленная волна, — не яростно, а глубоко. Легкая дрожь прошла по спине, вырвав судорожный выдох, в котором было всё: и боль, и облегчение, и тихая, пронзительная благодарность. Джейк последовал за ним, не отрывая взгляда — будто хотел увидеть, как именно он рушится ради него. А затем было только дыхание. Смешанное. Сладкое. Уставшее. Джейк откинулся назад и закурил, одной рукой придерживая Хисына, который, едва отдышавшись, прижался к нему горячей щекой. — «Ты лучший peccato в моей коллекции», — сказал он, медленно выдыхая дым.  А Хисын лишь улыбнулся, всё ещё с закрытыми от удовольствия глазами. Passione senza fine.