В четыре руки

— 1 —

      Шерлок играет на скрипке, кажется, всю свою жизнь.       Он не помнит, как учился, не понимает, почему изначально заинтересовался струнно-смычковыми. Уверен только, что никогда не занимался с учителями — разве что мистер Хэйзел однажды подарил ему три книги, которые он выучил наизусть. Все они остались далеко в прошлом, в его маленькой детской комнате родительского дома. Скрипку он забрал с собой и никогда не отпускал. Ни в пять, ни в пятнадцать, ни в тридцать пять лет.       У Шерлока своё воплощение совершенства: скрипка, смычок, сорок пять градусов в локте правой руки и четыре пальца левой, бегающие по струнам. Для него это тот единственный идеал, в котором нельзя усомниться. Шерлок выбирает скрипку, как люди выбирают себе религию, и предпочитает верить в нее так, как не все могут верить в своих Богов. Как Майкрофт верит в свою политику, как Джон верит в самого Шерлока, как мистер Хейзел верил в талант своего не-ученика. Верить невесомо, но неопровержимо. Не зацикливаясь, но никогда не сомневаясь.       «Почти никогда», — исправляется Шерлок, когда узнаёт, что Ирэн предпочитает клавишные.       Это неожиданно сильно ударяет по его вере. Потому что Ирэн, имей он собственные идеалы женщины, в теории была бы их абсолютным воплощением. Неуловимо похожая на него самого и вместе с тем — совершенно другая. Непредсказуемая, непостоянная, неудержимая, ненастоящая. Ни от кого не зависящая и никому не уступающая. Разве могут их веры разниться так сильно?       — Почему?       Очевидно, да.       Шерлок делает то, чего делать не любит — спрашивает. И вместе с тем выглядит слегка глупо, искреннее не понимая, как так вышло. Смотрит подозрительно и взволнованно, будто его представления о мире могут рухнуть при ее единственном неверном слове. Этого не случится, конечно. Идеал Ирэн Адлер — лишь очередная теория, для опровержения которой у него есть более чем достаточно аргументов.       — Почему фортепиано? — вскидывает Ирэн одну бровь, и в ее взгляде читается невесомая насмешка. — Удивлен?       Шерлок лишь недоверчиво щурится, заглушая рвущееся наружу согласие. Потому что — да, да, да! Ей снова удалось удивить его, перехитрить, переиграть. Спектакль идёт по ее сценарию, действие за действием, антракт за антрактом. И он, Шерлок Холмс, даже не играет в нем роли — только смотрит, как она расставляет фигуры и ведёт свою армию к гордой победе. Победе над ним и над каждым словом, которое он может возразить.       Тут и вариантов ответа не остается.       — Да, — почти даже просто признает Шерлок свое поражение, а Ирэн усмехается — знает, как он этого не любит. — И всё же: почему?       Она пожимает плечами, но ее глаза искрятся злорадством и полностью выдают Ирэн Адлер. «В очередной раз все идёт не так, как вам надо, мистер Холмс?»— читается ее голосом, сладко-лживым и бархатным, как мелодия скрипки.       Он знает это чувство — быть на шаг впереди. Знает, как от него сносит голову. Знает не хуже и не лучше Ирэн — это и делает их противостояние как ничто интригующим.       — Попробуйте догадаться сами, мистер Холмс, — уже вслух говорит она, проводит рукой по его скуле и уходит, растворяя ночь в Карачи своим прикосновением.       Шерлок провожает её взглядом лишь для одной цели — увидеть её пальцы. Увидеть и убедиться, что они уже долгое время не играли на профессиональном уровне, но когда-то, очень давно, чередовали чёрно-белые клавиши с той же ловкостью и точностью, с какой сейчас чередуют оружие.

— 2 —

      Ирэн теряется в Бельгии; Шерлок намеренно перестает отслеживать её перемещения сразу после того, как она приземляется в Брюсселе и покупает билет на поезд в Брюгге, откуда, вероятно, отправится либо в Гент, либо в Остенде. Со временем он почти прекращает думать о том, что она предпочитает клавишные. Какое ему дело, если вера в скрипку всё так же сильна и нерушима?       Никакого. Хотя это, бесспорно, очень интересно. В воздухе по-прежнему висит ее неоновое «попробуйте догадаться сами, мистер Холмс». Такое же неотвеченное, как все сообщения, которые она пишет.       А пишет она слишком часто для мёртвой женщины, дважды в неделю. Шерлок не меняет её рингтон исключительно чтобы знать, когда удалять нужно даже не глядя. Ведь если увидит, то может не сдержаться: Ирэн его к себе тянет, и её вызов неоновыми буквами мерцает в пустоте.       Она перестаёт писать спустя всего четыре месяца после Карачи и через целых две недели после его мнимого самоубийства. Шерлоку на это абсолютно плевать, потому что у него наконец-то нет времени на Ирэн. В первые месяцы после «смерти» его голова до отказу забита данными о паутине Мориарти, крупицами информации о Джоне и непреодолимым желанием как можно скорее разобраться со всей этой ситуацией, чтобы наконец вернуться в Лондон и начать жить как прежде.       Шерлок ещё не осознает, что «как прежде» уже не будет. Он не придаёт внимания новой подружке Джона по имени Мэри Морстен, смеётся над спятившим Андерсоном и его фан-клубом, думает, что ещё пара месяцев — и он снова станет собой. Снова будет раскрывать дела, играть на скрипке и поражаться идиотизму Скотланд-Ярда. Он вернёт любимое пальто, выпьет фирменный чай миссис Хадсон, прострелит пару дырок в стене на Бейкер-стрит и разведёт лабораторию на кухонном столе.       Надо только ещё немного подождать, всего месяц или два.       Но месяц превращается в год, и Шерлок сам не замечает, как постепенно снова оказывается в одиночестве. Майкрофт — в Англии, родители — в Англии, Молли Хупер — и та в Англии. Все, кто знает о постановке, в Англии, а туда ему нельзя ни при каких обстоятельствах.       У Шерлока много одиночества, помноженного на скуку, а в коттедже где-то между Бельгией и Нидерландами расширенный доступ к новостям, несколько интересных дел прошлого столетия, полная увлекательными собраниями библиотека и…       …рояль.       Свет медленно угасает, и неоновые буквы сами складываются в почти забытый вызов. Догадаться, пока не поздно, пока ещё есть шанс остаться в выигрыше.       — Играете, мистер Холмс?       Взгляд снова скользит по её пальцам, и Шерлок ругает себя за то, что так легко обманулся. Не заметил, не захотел заметить намеренно спрятанные до этого руки и даже пылящийся в углу книжной полки сборник нот. И он злится на то, что сейчас, когда нужно быть начеку, ведёт себя так неосмотрительно — право слово, теория об идеальной женщине с каждым таким случаем становится прочнее. Теория, конечно, невозможная.       — Умею играть, — соглашается Шерлок, ничуть не сомневаясь в своих силах, хотя в последний раз садился за клавишные восемь лет назад, на юбилей отца.       Ирэн пытливо щурит глаза, и взгляд её пронзает насквозь; он отвечает точно таким же: подозрительным, оценивающим, раскладывающим на кусочки. И упивается ощущением, что в этот раз участвует в её постановке и играет почти самую важную роль, а не наблюдает со стороны. Хотя ситуация почти ничем лучше, ведь сценарий по-прежнему написан её рукой.       — Не хотите сыграть? — делает ход Ирэн.       И Шерлоку думается, что никто не мешает ему вносить свои коррективы.       — В четыре руки.       Счёт выравнивается, потому что в её глазах мелькает удивление, которое она прячет довольно быстро. Даже быстрее, чем в прошлый раз он спрятал своё, но не так быстро, чтобы нельзя было впитать его без остатка. «Удивлены, мисс Адлер? — говорит он одним взглядом. — Мы снова идём нога в ногу, не так ли?».       В ответном взгляде Шерлок видит немое согласие — отрицать собственные ошибки Ирэн не привыкла, хотя, помнится, однажды такое было.       — Как скажете.       Он отчётливо слышит насмешку и по обыкновению усмехается в ответ.       А потом они сидят рядом, почти плечом к плечу, и их пальцы бегают по клавишам, будто гоняясь друг за другом. Пусть Шерлок предпочитает скрипку, сейчас он готов сделать исключение: эта игра определённо стоит выше стандартной пометки «умею». Где-то между «нетипично» и «захватывающе», да ещё с глупой припиской «повторение возможно».       Когда последние ноты сыграны, их руки замирают почти рядом, всего в трёх клавишах друг от друга. Отрывая мизинец от дерева, Ирэн тянется к его пальцам, но не позволяет себе зайти дальше и прикоснуться к коже. Ещё спустя две с половиной секунды она усмехается и, по-прежнему ничего не говоря, уходит.       Шерлок не смотрит ей вслед; его взгляд все ещё устремлён на клавиши, а плечо чувствует тепло прикосновения — Ирэн задела его, когда поднималась, и в его голове эхом раздается обещание когда-нибудь повторить.

— 3 —

      Клятва тает в вихре событий, пока Шерлок делает всё, чтобы самому не потеряться в нем. Мориарти, Магнуссен, Калвертон Смит. Между ними — появление и уход Мэри Ватсон, интриги, наркотики и боль. Встреча с Эвр выбивает из его лёгких последний воздух, но после этого удара Шерлок продолжает дышать и с удивлением обнаруживает, что теперь у него получается даже лучше прежнего.       И он дышит-дышит-дышит, полной грудью, постоянно. На первом вдохе они с Джоном воскрешают Бейкер-стрит, на втором — самих себя. На третьем родители узнают, что их дочь жива, и на четвертом уже с ней знакомятся.       Пятый вдох даётся особенно тяжело, потому что вместе с ним Шерлок осознаёт то, о чем догадаться не мог годами. Почему струнные, у кого и как учился и много чего ещё. И уже на шестом он играет с Эвр дуэтом, пересматривая взгляды на ещё большее количество вещей.       Седьмой вдох теребит старые шрамы на сердце, пока последнее сообщение Мэри Ватсон отдается сбивающим с ног потоком мыслей. В её словах слышна клятва, которую она даёт за них с Джоном; клятва, что они и дальше просто будут. Шерлок даже не возражает. У него самого с обещаниями плохо. Одно не сдержал, про другое забыл.       На восьмом вдохе он вспоминает, на девятом не выдерживает и бронирует билет: у него есть два выходных дня и неотвеченный вызов, а в коттедже где-то между Бельгией и Нидерландами — рояль.       Шерлок делает десятый вдох.       — Сыграем?