Свет во тьме

Черт… Вся боль мира сосредоточилась в моем теле! Кажется, меня не просто переехал поезд, а протащили по щебенке несколько километров. И этот мерзкий, пронзительный писк… кто-нибудь, молю, заткните его! Веки словно налиты свинцом, склеены клеем – ни малейшей возможности разлепить их. До ушей доносятся обрывки чьих-то голосов, едва различимые, словно я пытаюсь расслышать что-то, находясь на дне глубокого колодца. Писк… этот мерзкий, въедливый звук проникал все глубже, а чьи-то возбужденные голоса становились все настойчивее, заглушая остатки сна. Ну что там опять стряслось?! Неужели брат снова притащился домой под утро, шатаясь и бормоча что-то невнятное? Или мама сцепилась с кем-то по телефону, как обычно, на весь дом? Боже, у меня же выходной! Дайте мне хоть немного побыть в царстве Морфея… Но почему же тело словно выкрутили? Вчерашний день прошел спокойно, без всяких эксцессов… Неужели я заболеваю? Или эти проклятые женские дела решили испортить мне единственный выходной… Два года без отпуска. Чувствую, скоро просто свалюсь замертво прямо на рабочем стуле. Внезапно меня словно пронзила игла осознания: а что же было вчера? Черт возьми, никак не могу восстановить в памяти! Вроде бы обычное утро: подъем, дорога на работу… День прошел рутинно, без особых событий… А затем… словно кто-то вырвал целую страницу из книги моей памяти. Только обрывки дороги домой… Это пугает. До жути пугает. Что случилось? Словно преодолевая толщу воды, я медленно, с неимоверным трудом, разлепила веки. В глаза ударил слепящий, безжалостный свет, пронзая каждую клеточку моего существа острой, невыносимой болью. "Что происходит?" – пульсировала в голове единственная мысль. Собравшись с силами, я попыталась пошевелить хотя бы пальцами, но тело казалось чужим, неподвластным, словно набитым ватой. Наконец, после нескольких мучительных мгновений, я смогла открыть глаза и часто заморгала, пытаясь прогнать пелену перед ними. Нет… это не мой потолок. Совершенно точно не мой. В моей уютной спальне висела забавная люстра-цветок, а здесь… холодные, бездушные полосы люминесцентных ламп, заливающие все вокруг неестественно ярким светом. Экономят же на электричестве… нет, кажется, наоборот. Ладно, попробуем осмотреться. Медленно повернула голову влево. Ага… белая тумбочка из дешевого ДСП, а на ней – ряд каких-то стеклянных ампул с мутной жидкостью и непонятными надписями. Стены выкрашены в унылый серый цвет. Тоскливо. Повернула голову направо. Еще одна больничная койка, застеленная казенным бельем. И… вот оно! Штатив с капельницей, тонкая трубка которой тянется прямо ко мне, впиваясь куда-то под кожу и какие-то датчики приклеены к груди. Сердце болезненно сжалось. За окном виднелась громада серого многоэтажного дома. В полумраке у окна стояли двое мужчин. Один – в стерильно белом медицинском халате, другой – пожилой в очках, тоже с халатом, небрежно накинутым на плечи. Они, к счастью, пока не заметили, что я очнулась. Тихо переговариваются, стараясь не шуметь, но их приглушенные голоса все равно доносятся до меня, вызывая тревожное предчувствие. – … это безалаберное и безответственное поведение, я должен, нет, мы должны доложить об этом в полицию и в органы опеки! Ребенок был один в квартире три дня! Больной гриппом с температурой под сорок! Куда смотрела эта женщина! А если бы вы не зашли в дом проведать свою внучку, кто знает, что бы случилось… – гневно шипел врач, убеждая старика. Боже мой… бедный ребенок… три дня один, больной… Какое отчаяние, какая беспомощность… Это эхом отозвалось в моей собственной, пока еще туманной памяти, словно чье-то давнее горе. Это же надо, бедный ребенок, мне даже жалко стало до слез, и впрямь, как можно детей без присмотра оставлять, и тем более три дня! Бывает же такое… Но что, если это не просто "бывает"? Что, если это чей-то крик о помощи, который никто не услышал? Как и мой собственный… – Я понимаю, возможно, у Ребекки случился аврал на работе. Поймите, это лишнее – обращаться в полицию. Позвольте мне самому разобраться, – умолял старик, пытаясь успокоить мужчину. Его голос дрожал, и в этой дрожи я услышала беспомощность. – Это уже не первый случай. Мне и раньше доводилось наблюдать ее пренебрежительное отношение к собственной дочери. – со вздохом сказал он. – Хорошо, решайте эту проблему, мистер Арджент. Я не стану никуда сообщать только потому, что вы мой учитель, и я ценю то, что вы сделали когда-то для меня. Но ребенка оставлять с такой матерью не стоит, мой вам совет, заберите ее у нее, – устало сказал врач. Отчаянная мысль пульсировала в голове: нужно подняться, выяснить, какой кошмар привел меня сюда. Чужие беды казались далеким эхом, не имеющим ко мне никакого отношения. Мои собственные, клубившиеся в памяти обрывками тревожных снов, давили непосильным грузом. Родные... Их лица, искаженные тревогой, всплыли в сознании. Неведение их мучило, и эта мысль вонзалась в сердце ледяной иглой. Казалось, прошла целая вечность, хотя робкая надежда шептала, что это лишь кошмарный сон, и скоро все закончится. Первой робкой попыткой стало желание пошевелить пальцами. Но тело оставалось чужим, словно парализованным, каждая мышца отзывалась лишь тупой, бессильной болью. С неимоверным усилием, словно преодолевая вязкое сопротивление, я все же сумела приподняться. Но странное, пугающее ощущение проникло в каждую клеточку моего существа. Что-то было не так. Неуловимое, но тревожное чувство подсказывало, что что-то изменилось. Мое тело... оно словно стало меньше. Стоп. Меньше?! Инстинктивно левая рука взметнулась к лицу. Под дрожащими пальцами ощутилась чужая кожа, нежная и гладкая, совсем не моя! И сама рука... она была тонкой, детской! Нет, здесь не было того крошечного шрама, оставшегося после давнего пореза, между указательным и большим пальцами. И любимой родинки, словно случайная капля чернил, на запястье тоже не оказалось. Ледяная волна ужаса захлестнула меня, парализуя волю и разум. В бездне отчаяния рухнула последняя надежда на спасение. Это... не может быть! Из пересохшего горла вырвался лишь слабый, испуганный писк – жалкий протест против немыслимой реальности. Мужчины, что стояли чуть поодаль, словно изваяния, замерли. Услышав меня, они сорвались с места, их шаги гулко отдавались в тишине комнаты, пока они не оказались рядом со мной. На их лицах, до этого напряженных и застывших, теперь отчетливо читалось беспокойство – глубокие морщины залегли на лбу пожилого мужчины, а взгляд молодого был полон встревоженной внимательности. Пожилой мужчина, с осторожностью и нежностью, словно боясь причинить боль, обхватил мою маленькую ладонь своей большой, теплой рукой. – Рори, солнышко, все хорошо, не бойся, – его голос был мягким, бархатистым, словно успокаивающая мелодия, – как ты себя чувствуешь? – произнес он, пытаясь заглянуть мне в глаза, увидеть в них хоть искру понимания. Не дождавшись от меня ни слова, он продолжил, его голос дрогнул от едва сдерживаемого волнения: – Ты помнишь Дэниела? Он друг мамы, он доктор и осмотрит тебя. – В этот момент худощавый мужчина средних лет приблизился, его движения были спокойными и уверенными, как и подобает врачу. Пока он осторожно отклеивал датчики от хрупкой грудной клетки, я еще раз внимательнее оглядела этих двоих. Дэниел, с его бледным лицом, обрамленным русыми, слегка растрепанными волосами, и глубоко посаженными серыми глазами, которые сейчас буравили меня внимательным, изучающим взглядом, казался сосредоточенным и немного отстраненным. Пожилой мужчина, чья рука все еще бережно сжимала мою, не отрывал взгляда от моего лица, вглядываясь в мои глаза с такой надеждой и тревогой, словно искал в них потерянный ключ. В молодости он, должно быть, был невероятно красив – благородные черты лица, прямой нос, волевой подбородок. Сейчас его густые серебристые волосы были аккуратно зачесаны назад, а за строгой квадратной оправой очков зорко смотрели льдисто-голубые глаза, обрамленные сетью мелких морщинок в уголках, свидетельствующих о прожитых годах и, возможно, пережитых печалях. Маленький, едва заметный шрам, словно случайная отметина, украшал его подбородок прямо под нижней губой. – Так, малышка Ри, – голос доктора Дэниела был ровным и спокойным, но в нем чувствовалась едва уловимая натянутость, – показатели у тебя хорошие. Слабость во всем теле – это совершенно нормально, тем более после такой высокой температуры и продолжительной болезни. – Он присел на край кровати с правой стороны, его движения были осторожными, когда он снимал липкие датчики с моей детской кожи. – А теперь скажи мне, что случилось? Почему ты осталась дома одна? – На этот вопрос у меня не было ни единого ответа. Как я могла объяснить, что не имею ни малейшего представления о том, что произошло с прежней хозяйкой этого маленького тела? Внутри меня боролись страх и отчаяние. Единственным выходом казалось притвориться, что я ничего не помню. – Я не помню, – слова сорвались с моих губ слабым шепотом, и я ужаснулась, услышав этот тоненький, хриплый голосок, принадлежавший не мне. Мистер Арджент, мой дедушка, судя по обрывкам подслушанного разговора, тут же протянул мне стакан с прохладной водой. Маленький глоток освежил пересохшее горло, и я почувствовала, как слабая дрожь в теле немного утихла. Доктор Дэниел нахмурился, его брови сошлись на переносице, выражая явное недовольство моим ответом. – Солнышко, не бойся, говори как есть, это очень важно, – голос мистера Арджента был полон мягкого убеждения, но в нем звучала и тревожная нотка, – нам нужно знать, почему ты осталась одна дома. – Но я действительно ничего не помню, – мой голос прозвучал чуть более уверенно, хотя внутри все еще бушевала буря страха и непонимания. – А кто вы? Этот простой вопрос, словно удар молнии, поверг мужчин в ступор. На их лицах отразилось непонимание, сменившееся тревогой и даже легким испугом. – Рори… Аврора, это же я, твой дедушка, ты меня не помнишь? – в голосе мистера Арджента послышались панические нотки, – Ты же все выходные проводишь у нас с бабушкой. А доктор Дэниел жил с вами, когда тебе было семь. Он учил тебя кататься на велосипеде в центральном парке. – Его слова звучали как отчаянная мольба, в глазах плескалось непонимание и боль. И что мне теперь делать? Я не Рори, или как там полное имя этого ребенка, мне двадцать четыре года, и я совершенно не представляю, как оказалась в этом крошечном теле. Как мне объяснить им, что внутри их ребенка бьется сердце взрослой женщины? Нет, об этом точно не стоит даже заикаться, иначе меня точно запрут в психиатрической лечебнице. Придется играть эту роль до конца. – Нет, не помню. Извините, – пробормотала я робко, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и страха. Голосок и впрямь был очень нежным и детским, совсем не мой. – А сколько мне лет? И где тогда моя мама? Мужчины обменялись долгими, полными тревоги взглядами. Доктор Дэниел резко развернулся и быстрым шагом вышел из палаты, по пути доставая из кармана телефон. Его лицо выражало крайнюю обеспокоенность, и я поняла, что он решил позвонить матери этого ребенка или же посоветоваться с другими врачами. Мистер Арджент медленно подсел ко мне ближе и крепко, но бережно обнял меня за хрупкие плечи. – Боже, что же она натворила, – прошептал он с горечью, его голос дрожал от слез, которые, я чувствовала, вот-вот хлынут из его глаз. Он нежно погладил меня по макушке моих чужих, темных волос. – Все будет хорошо, малютка, мы позаботимся о тебе, и я уверен, со временем к тебе вернутся все воспоминания. В этом я была совершенно не уверена. Как я поняла из обрывков их разговоров, за эти три дня, пока этот ребенок боролся с высокой температурой, настоящая хозяйка тела умерла. И каким-то непостижимым образом моя душа оказалась заточена в этой детской оболочке. Теперь оставалось понять, каким образом я проснулась в этом чужом теле. Неужели я тоже умерла? В горле образовался болезненный ком. Я даже не успела попрощаться со своими родными. По этим маленьким, незнакомым щекам крупными каплями покатились слезы, и из моего детского горла вырвался горестный всхлип. – Все, все, детка. Все хорошо, я рядом, – дедушка нежно поглаживал меня по голове, пытаясь утешить, его движения были мягкими и успокаивающими. – С этого момента ты будешь жить с нами, бабушка давно мечтала забрать тебя к себе, но твоя мама все никак не решалась. Мы позаботимся о тебе, ты же не против жить со своими бабушкой и дедушкой? У нас большой дом и сад имеется, это, конечно, не центр города, как у вас с мамой, но там славно, тебе понравится. – Мягко сказал он и развернул меня лицом к себе. Большими, дрожащими пальцами он осторожно стер дорожки от слез с моих детских щек и поправил мою темную челку, заглядывая мне прямо в глаза с теплой, ободряющей улыбкой. – Не против, – прошептала я, чувствуя, как на меня накатывает волна смирения. Мне оставалось лишь принять эту новую, ужасающую действительность и неизбежность моей судьбы. ****** Два дня с моего внезапного пробуждения в этом хрупком детском теле протекли, словно в зыбком тумане. За это время я смогла лишь отчасти примириться с этой странной, непривычной оболочкой, научившись более-менее координировать маленькие ручки и ножки. Из осторожных, обрывочных разговоров с дедушкой я узнала, что меня зовут Аврора Амелия Арджент, мне всего двенадцать лет, и я живу с матерью в Нью-Йорке. Дедушку зовут Винсент Грегори Арджент, а бабушку Амелия Рослин Арджент. Дедушка был военным врачом, человеком долга и чести, посвятившим свою жизнь спасению других. Бабушка же, напротив, несла свет знаний, работая учительницей литературы. Она прививала своим ученикам любовь к слову, открывая для них волшебные миры классики. Познакомились они совершенно случайно, словно по велению судьбы, в тихом уголке старого букинистического магазина, среди пыльных томов и шелестящих страниц. Эта неожиданная встреча стала началом их удивительной истории любви, и с того самого дня они уже никогда не расставались, рука об руку проходя через все радости и невзгоды. Такая трогательная и романтичная история. Об отце дедушка говорил с какой-то болезненной уклончивостью, его взгляд становился задумчивым и рассеянным, словно он пытался скрыть глубокую неприязнь. Стало ясно без лишних слов: мой биологический отец был фигурой не из приятных, возможно, даже оставил темное пятно в жизни моей матери. Ребекка моя мама, как выяснилось, женщина целеустремленная и яркая – известная журналистка, ведущая собственную программу на телевидении и имеющая авторскую колонку в популярном журнале. Она родила меня довольно рано, на заре своей стремительно развивающейся карьеры. По рассказам дедушки, в первые годы она окружала меня заботой и любовью, но словно мимолетным теплом, которое быстро угасло. Как только мне исполнилось пять, что-то надломилось в их отношениях. Мать стала относиться ко мне с заметной отстраненностью и холодом, словно я была нежеланным, но неизбежным атрибутом ее успешной жизни. Она с рвением записывала меня на всевозможные кружки и развивающие занятия, заполняя мое детство до отказа. Домой я возвращалась лишь к позднему вечеру, уставшая и опустошенная, а выходные, словно по заведенному порядку, проводила у дедушки с бабушкой, в их тихом, уютном доме, который стал для меня единственным островком стабильности. Занимаюсь балетными танцами, что требует неимоверной дисциплины и грации, увлекаюсь наукой, с головой погружаясь в мир формул и экспериментов, и с жадностью изучаю иностранные языки. В свои двенадцать в совершенстве владею французским, немецким и испанским, бегло говорю по-корейски и делаю уверенные успехи в японском и китайском. Удивительный набор увлечений для столь юного создания. Если к этому добавить мои собственные воспоминания и знания из прошлой, взрослой жизни, включая свободное владение русским и арабским, то в моем арсенале уже восемь языков. Жестокая ирония судьбы. Похоже, Аврора, то есть я, – маленький гений, заключенный в ловушке времени и чужого тела. Ну хоть какой-то проблеск света в этой кромешной тьме, хотя и это преимущество кажется горьким и бессмысленным в сложившейся ситуации. Из рассказов дедушки я поняла, что настоящих друзей у меня нет. Впрочем, это даже к лучшему, меньше ненужных привязанностей в этом мире. Теперь мне остается лишь медленно, мучительно свыкаться с мыслью, что я – ребенок и к новому городу, жила то я раньше в другой стране, но об этом позже… Мне предстоит заново пройти через все тернии и сомнительные радости взросления, с уже накопленным багажом прожитых лет и разбитых надежд. Класс. В глубине души меня по-прежнему разъедает тоска по моим близким из прошлой жизни. Интересно, как они там? Надеюсь, у них все хорошо, что они не чувствуют той же леденящей пустоты, что поселилась в моей душе. Эта мысль, словно незаживающая рана, кровоточит в моем сердце, напоминая о безвозвратно утраченном. Завтра наконец-то меня выпишут из этого места! О, какое это будет облегчение! Еда здесь – просто сущий кошмар, абсолютно безвкусная, словно картон жуешь. Брр, даже вспоминать не хочется. Скука смертная одолевает, ни книги интересной почитать, ни телевизор нормально посмотреть. Как же медленно тянется время, просто мучение! Эх, кто бы подсказал, как поскорее скоротать эти последние часы? В палату вошла медсестра Марта. Полная, добродушная женщина с лучистым приветливым лицом и коротенькими кудрявыми волосами, собранными на затылке в небольшой хвостик. Она каждый раз приносит мне эту больничную еду с таким торжественным видом, словно преподносит изысканный деликатес. Хотя по правде говоря, содержимое подноса больше напоминает безликое и безвкусное нечто. – Время обедать, солнышко, – ласково сказала Марта и, заметив мое унылое выражение лица, добавила: – А еще, смотри-ка, я принесла тебе пульт от телевизора. Можешь хоть что-нибудь посмотреть, а то я вижу, совсем ты тут закисла. Марта ловко выдвинула прикроватный столик и поставила на него поднос с едой. Затем, взяв в руки пульт, она включила телевизор. – Можно, я сама выберу, что посмотреть? – с надеждой спросила я. – Конечно, вот, держи, – протянула она пульт. – Только на кнопочки нажимай посильнее, они немного заедают. Если вдруг что-то понадобится, не стесняйся, зови. – С этими словами она вышла из палаты. Переключая каналы, мой взгляд зацепился за выпуск новостей. Интересно, за все это время я так и не удосужилась узнать, какое сегодня число. Хмм… Сейчас на экране высветилась дата – 15 мая 2009 года. Не может быть! Получается, я сейчас нахожусь в прошлом? Какая странность… Погрузившись в глубокие раздумья, я уставилась на экран телевизора. Вот начинается какая-то пресс-конференция. – А сейчас мистер Старк сделает важное заявление, – торжественно произнес темнокожий мужчина с экрана телевизора. Вспышки фотокамер то и дело озаряли его лицо, создавая ореол света. Хмм, показывают Железного человека. Кажется, этот фильм вышел в 2008 году. Неужели я ошиблась каналом? Под непрерывные вспышки камер и гул приглушенных переговоров журналистов на сцену уверенно вышел мужчина в элегантном костюме. Карие глаза, обрамленные густыми темными каштановыми вьющимися волосами, аккуратно уложенными, излучали непоколебимую уверенность. Роберт Дауни младший выглядел на экране просто потрясающе, харизматичный до невозможности. – Эээм… давно не виделись, – с задорной усмешкой начал он, доставая из кармана брюк несколько голубых карточек. – В этот раз я, пожалуй, буду читать по бумажке. – В конференц-зале тут же раздался смех, заразительный и непринужденный. – Ходят слухи, будто я причастен к инцидентам на шоссе и на крыше. Будто бы я… – его речь внезапно прервал резкий женский голос. – Простите, мистер Старк, вы действительно пытаетесь заставить нас поверить, что ваш телохранитель разбирается в реакторах? – прозвучал уверенный, даже дерзкий голос красивой блондинки в строгом сером пиджаке. От нее веяло напористой самоуверенностью. – Оставим в стороне те факты, которые… – Знаю, звучит не очень убедительно, – перебил ее мистер Старк, и в его взгляде мелькнуло легкое раздражение. Казалось, между ними пробежала искра неприязни, словно они были давно знакомы. – Но одно дело – не доверять этой официальной версии, и совсем другое – предполагать такую дикость, намекая, что я какой-то там… ээм… супергерой. – Я не говорила, что вы супергерой, – парировала блондинка. Вот честно, эта самоуверенная особа меня уже начинала раздражать. Хотя, признаться, это был довольно распространенный сценарный прием. – Нет? – с ироничной улыбкой переспросил Тони, внимательно глядя на нее. – Верно, поскольку нелепости вроде этой… чистая фантастика. – Он устало вздохнул. – Я… я просто не гожусь в герои. Это очевидно. С моим-то внушительным списком недостатков и ошибок, совершенных, к тому же, преимущественно на публике. – В этот момент стоящий рядом с ним Роудс наклонился и что-то быстро прошептал ему на ухо. – Скажу честно, – произнес Тони, бросив взгляд на свои карточки и на мгновение задумавшись. В его глазах промелькнула решимость. – Я – Железный человек. Вот он, тот самый кульминационный момент из фильма. Сейчас должны пойти титры, и все закончится. Но титры так и не появились. Журналисты повскакивали со своих мест, наперебой выкрикивая вопросы. Трансляция внезапно прервалась, и на экране возник ошеломленный ведущий новостной программы, в прямом эфире комментируя произошедшее. Но этого точно не было в фильме! Я лихорадочно переключила на другие каналы, и везде говорили об этой сенсационной новости. Тони Старк – Железный человек. Что вообще происходит?! Неужели я попала во вселенную Marvel?! Нет, нет, нет, этого просто не может быть. Нет, я отказываюсь в это верить. Marvel… ЧЕРТ ВОЗЬМИ, МАРВЕЛ!!! Неужели нельзя было отправить меня в какой-нибудь более спокойный мир?! Это же только самое начало всего! И как теперь жить, зная, что ждет эту вселенную в ближайшем будущем? Только-только смирилась с мыслью, что умерла и переродилась, так теперь еще и это! Так, спокойно, нужно взять себя в руки. Ты всего лишь обычный человек, ты никак не сможешь помочь этим супергероям и спасти вселенную. Даже если я расскажу им о будущем, вряд ли кто-нибудь мне поверит. Как говорил Мигель О'Хара: «Нельзя нарушать каноничные события». Вот именно, сидим на попе ровно и не рыпаемся. И ни в коем случае нельзя проболтаться о будущем, а то еще какие-нибудь злодеи захотят воспользоваться этой информацией в своих коварных целях. Поэтому решено: молчим и стараемся жить тихой и мирной жизнью. Насколько это вообще возможно в этой безумной вселенной. Музыка к главе: Every Day Is Exactly the Same - Nine Inch Nails