Свет во тьме

В огромном, гулком тренировочном зале стояла почти осязаемая тишина. Ее нарушали лишь глухие, тяжелые удары об истертую кожу боксерской груши да сбивчивое, рваное дыхание. Тусклый свет ламп выхватывал из полумрака одинокую фигуру, отбрасывая на пол длинные, пляшущие тени. В воздухе висел терпкий запах пота, резины и чего-то неуловимо стерильного, как в больнице. Тук-тук-ТУК. Кожаные перчатки врезались в податливую поверхность мешка, который дергался и раскачивался, отзываясь глухим стоном на каждый выпад. Удар. Еще удар. Разворот, резкий, как щелчок хлыста, и нога со свистом рассекает воздух, впечатываясь в цель. Мышцы горели огнем, капли пота обжигали кожу, стекая по вискам, шее, оставляя влажные дорожки на спине под тонкой майкой. Прилипшие к коже волосы мешали, лезли в глаза. За то недолгое, но кажущееся вечностью время на базе ЩИТа, я действительно многому научилась. Движения стали отточенными, почти инстинктивными. Удары – хлесткими, сильными, несущими в себе всю ту концентрацию, на которую я была способна. «По крайней мере, это поможет мне защитить себя», – пронеслось в голове знакомое, уже почти ритуальное заклинание. – «Я надеюсь...» Тук. ТУК. Хук справа. Прямой левой. Снова нога. Ритм ударов – быстрый, яростный, словно я пыталась выбить из этого бездушного мешка не только пыль, но и что-то темное, вязкое, поселившееся внутри меня. Пустота. Она разрасталась внутри с каждым ударом, холодная и бездонная. Зачем я здесь? Почему именно я была выбрана для этой… миссии? Этой жизни? Прошлое не отпускало. Оно цеплялось колючими лапами воспоминаний, вспыхивало перед глазами яркими, болезненными образами. Дом. Друзья. Родные. Я должна вернуться. Обязана. Меня там ждут. Эта мысль была якорем, не дающим утонуть, но одновременно и тяжелым грузом, тянущим назад, в то время, когда все было… проще? Понятнее? Одиночество навалилось внезапно, острое, режущее. Ощущение, будто меня вырвали из привычного мира и бросили здесь, одну, под пристальными взглядами тех, кто видел во мне лишь обычную девчонку. Брошенной. Ненужной, если не считать моих новых навыков. И эта агрессия… Откуда она? Эта слепая, иррациональная ненависть, которая сейчас находила выход в ударах по груше? Ведь еще вчера… Вчерашний вечер со Стивом. Тепло его руки, ненавязчивая забота в глазах, веселые разговоры, которые согревали душу лучше любого пледа. Ощущение почти забытого уюта, покоя, правильности происходящего. Так почему же сейчас внутри бушует эта буря? Почему все кажется таким странным, нереальным, подернутым дымкой, словно во сне? Иногда, на самой границе сознания, мне кажется, что кто-то шепчет. Тихий, навязчивый шепот, который невозможно разобрать, но от которого по спине бегут мурашки. Он чужой… или мой собственный, искаженный страхом и сомнением? Нет! Прочь! Я тряхнула головой, пытаясь отогнать липкие мысли. Собраться. Дышать. Еще удар. И еще. Я здесь. Сейчас. И этого не изменить. Прошлое нужно отпустить, похоронить, как бы больно это ни было. Жить дальше. Пытаться жить. Я замедлила темп, удары стали реже, но тяжелее. Дыхание постепенно выравнивалось. Груша мерно покачивалась перед глазами. Тишина снова начала заполнять зал, теперь уже не давящая, а скорее… выжидающая. Я опустила руки, тяжело опираясь на колени. Пот заливал глаза. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках. Но сквозь усталость пробивалось странное, почти забытое чувство – острое, звенящее ощущение присутствия. Я здесь. Я жива. И пока это так, я буду бороться. С противниками, с обстоятельствами, с самой собой. Но эта вновь обретенная решимость была хрупкой, как тонкий лед над темной водой. Стоило прекратить движение, дать телу передышку, как мысли снова набросились, жадные и безжалостные. Похоже, я все еще не... приняла. Не до конца осознала, не смирилась с тем фактом, что мой прежний мир исчез, растворился, а я заброшена сюда, в эту новую, пугающую реальность. Как будто часть меня все еще там, в прошлом, отчаянно цепляется за знакомые образы, а другая пытается выжить здесь и сейчас, разрываясь между двумя временами, двумя жизнями. Холодный, липкий страх снова сжал горло, заставив дыхание споткнуться. Этот мир... он такой огромный, чужой, полный опасностей, о которых я раньше и помыслить не могла. Герои, злодеи, технологии на грани фантастики и угрозы космического масштаба. Мне страшно. До дрожи в коленях, до тошноты. Как я, одна, смогу помочь? Я, которая еще вчера была обычным человеком? Как предотвратить те страшные события, отголоски которых уже витали в воздухе, о которых туманно намекали инструкторы ЩИТа? Как не дать случиться тому, что кажется неотвратимым – войны, разрушения, потери? Вопросы бились в голове, как пойманные птицы, не находя ответа, не находя выхода. Пустота внутри снова начала заполняться вязкой тревогой. Оставаться в стороне? Хотелось бы. Спрятаться, забиться в угол, притвориться, что ничего не происходит. Но что-то – судьба? Необходимость? Чей-то злой умысел? – неумолимо толкало вперед, прямо в эпицентр надвигающейся бури. Словно невидимая рука подталкивала меня к краю пропасти, не оставляя выбора. Силы оставили меня разом. Ноги подогнулись, тело стало ватным, непослушным. Я тяжело, почти безвольно опустилась на упругие, прохладные маты, позволяя им принять мой вес. Прохлада поверхности немного успокаивала горящую кожу. Несколько мгновений я сидела, обхватив колени руками, а потом просто позволила себе упасть на спину. Руки и ноги раскинулись в стороны – поза морской звезды, символ полного бессилия или абсолютной открытости этому безумному миру? Я не знала. Я смотрела вверх, в безликий, серый потолок с редкими решетками ламп и темными пятнами вентиляции. Он казался единственной константой в этом всепоглощающем хаосе мыслей и чувств. В ушах стоял назойливый, монотонный гул – не просто отголосок усталости, а будто статический шум помех на старом телевизоре, мешающий настроиться на нужную волну, заглушающий собственные мысли. Или... заглушающий тот самый шепот, который все еще прятался где-то на периферии сознания? Глаза медленно закрылись. Каждый мускул ныл от перенапряжения, каждая клеточка тела требовала отдыха. Но сон не шел. Тревога и страх держали мертвой хваткой, не давая провалиться в спасительное забытье. Я просто лежала, распластанная на матах посреди пустого зала, чувствуя себя песчинкой перед лицом надвигающегося шторма, и тихо спрашивала у безмолвного потолка: «Что же мне делать?» Едва различимый гул в ушах, похожий на белый шум, не смог полностью заглушить резкий скрип открываемой тяжелой металлической двери в дальнем конце зала. За ним последовали размеренные, уверенные шаги. Тяжелые подошвы ботинок гулко отдавались от бетонного пола, приближаясь. Я не шелохнулась, сил не было даже на то, чтобы повернуть голову или хотя бы прикрыть глаза. Я просто продолжала смотреть в серую бесконечность потолка, где редкие лампы казались далекими, холодными звездами. В голове было до странного пусто, словно интенсивная тренировка и последовавший за ней водоворот мыслей выжгли все дотла, оставив лишь звенящую усталость. Шаги стихли совсем рядом. Темный, высокий силуэт вырос на краю поля зрения, заслонив часть безликого потолка. Воздух неуловимо изменился, стал плотнее, словно заряженный чужим присутствием. Я почувствовала на себе его взгляд – внимательный, оценивающий, как всегда. Не поворачивая головы, я знала, кто это. Брок Рамлоу. Ну конечно. Кому еще прийти «проведать» в неурочный час? Маты слегка прогнулись под его весом, когда он беззвучно опустился рядом со мной. Слишком близко. Я ощутила исходящее от него тепло и слабый запах чего-то терпкого – оружейного масла или просто его собственного, резкого запаха. Его лицо на миг возникло над моим, тень упала на мои глаза, когда он попытался поймать мой взгляд. — Что ты делаешь? — голос ровный, почти будничный, но с теми самыми нотками опасной внимательности, которые всегда присутствовали, когда он был рядом. Я упрямо продолжала изучать хаотичный узор трещинок на потолочной плите прямо над головой. Сглотнула, чувствуя, как першит в пересохшем горле. — Пытаюсь… принять неизбежность судьбы, — голос прозвучал глухо и хрипло, будто не мой. Каждое слово давалось с трудом. Или хотя бы пытаюсь понять, каково это – просто сдаться ей, перестать бороться. Я услышала тихий вздох или, скорее, усмешку рядом. Краем глаза я заметила, как уголки его губ чуть заметно дрогнули, изгибаясь в знакомой кривой усмешке – не злой, но и не доброй. Скорее… цинично-понимающей? — И как, получается? — в голосе послышалась легкая, почти неуловимая ирония. Тяжкий вздох вырвался из моей груди сам собой. Волна усталости и какой-то тупой безнадежности снова накрыла с головой. — Не очень, — призналась я, все так же глядя в потолок. Наступила тишина, нарушаемая лишь моим сбивчивым дыханием и его ровным, спокойным. Он не торопил, просто сидел рядом, его присутствие было ощутимым, как камень. — Судьба – удобное оправдание, — проговорил он наконец, тон его стал жестче, без прежней иронии. — Особенно когда боишься сделать выбор сам. Или когда выбор уже сделали за тебя. Ты ведь знаешь, как это бывает, верно? Его слова повисли в воздухе, колкие и неприятно точные. Я медленно повернула голову и впервые за этот разговор встретилась с ним взглядом. В его темных глазах не было насмешки, только холодная оценка и что-то еще, похожее на застарелую усталость. Его слова, колкие и неприятно точные, повисли в густой тишине тренировочного зала. Я смотрела в его темные глаза, пытаясь разглядеть что-то за привычной маской холодной оценки и застарелой усталости. И я увидела. Или, скорее, почувствовала – интуитивно, на уровне какого-то внутреннего резонанса. За этим цинизмом, за этой жесткой фразой об удобстве судьбы, таилась история. Не просто общие рассуждения солдата, а эхо чего-то личного, пережитого, возможно, сломленного. Может быть, потому что я сама сейчас была на таком же перепутье, отчаянно барахтаясь между долгом и страхом, его слова отозвались во мне неожиданно сильно. Любопытство, несвойственное мне в таком измотанном состоянии, вспыхнуло слабым, но настойчивым огоньком. Или это было нечто иное? Неосознанное желание найти точку соприкосновения, понять мотивы этого сложного, опасного человека рядом? Или просто отчаянная попытка отвлечься от собственных страхов, заглянув на мгновение в чужие? Собрав остатки сил, превозмогая ноющую боль в каждом мускуле, я медленно приподнялась на локтях, а затем села. Шершавый материал спортивной одежды заскрипел по гладкому мату. Я села лицом к нему, подтянув колени к груди и обхватив их руками – защитный жест, который я сделала неосознанно. Теперь мы были на одном уровне. Дистанция немного сократилась, но напряжение, казалось, только возросло, стало почти осязаемым. — Расскажешь? — спросила я тихо, но настойчиво, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд. Голос все еще был хриплым, но в нем появилась твердость. Он на мгновение замер, его темные глаза внимательно изучали мое лицо. На долю секунды в них промелькнуло что-то похожее на удивление, но оно тут же утонуло в привычной непроницаемости. Затем он тяжело, прерывисто вздохнул, словно выпуская воздух, который слишком долго держал в легких, вместе с какими-то застарелыми воспоминаниями. Он потер ладонью шею, взгляд его на миг скользнул в сторону, к высоким, пыльным окнам зала, за которыми уже было темно. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах была тень прошлого. — Это было давно, — повторил он, и взгляд его словно сфокусировался на чем-то невидимом в пыльном воздухе зала. — Я тогда служил в Ираке. Жара, пыль... Каждый день — как игра в русскую рулетку. Воздух плавился, песок скрипел на зубах постоянно, въедался в кожу, в волосы. Запахи пороха, пота, горелого мусора и дешевого топлива преследовали повсюду. Ты живешь на чистом адреналине, нервы натянуты как струны, ждешь выстрела или взрыва из-за каждого угла, из каждого окна. Но между стычками — вязкая, изматывающая рутина. Чистка оружия, патрули, снова чистка оружия. И ожидание. Бесконечное ожидание чего-то, что вот-вот должно случиться. Он помолчал, словно собираясь с силами. — Мой младший брат, Лео, был со мной. В моем отряде. Он... он был другим. — На лице Брока не дрогнул ни один мускул, но голос на мгновение стал чуть глуше. — Более живой, что ли. Шумный. Верил во всю эту чушь про «освободительную миссию», про «построение демократии». Видел какой-то высший смысл в том, чтобы месить грязь под этим проклятым солнцем. Я уже тогда просто делал свою работу. Выполнял приказы. Выживал. А он… он смотрел на меня снизу вверх, хоть и старался этого не показывать. Надеялся, что я его всему научу, уберегу. А я… я и сам так думал. Что должен его беречь. Брок невесело усмехнулся, но глаза остались холодными. — Был обычный патруль. Очередная 'зачистка' или 'разведка местности' в 'серой зоне', уже не помню точно. Приказ был предельно четким: двигаться строго по заданному маршруту, минимум контактов, не ввязываться, главное – собрать данные для штаба. Никакой самодеятельности. Наш командир был типичной 'штабной крысой', для которого карта с флажками всегда была важнее живых людей на ней. Он любил повторять: «Дисциплина и четкое следование инструкциям – залог успеха операции и вашего выживания». Красиво говорил. Он снова замолчал, и тишина в зале показалась оглушающей. Я видела, как напряглись его желваки. — Мы шли колонной из трех 'Хамви'. Пекло было нещадное, марево плыло над раскаленным асфальтом. И тут – взрыв. Прямо перед нами. Машина сопровождения, та, что шла второй, взлетела на воздух, превратившись в огненный шар. — Его голос стал совсем ровным, механическим, словно он читал отчет. — Грохот ударил по ушам так, что я на мгновение оглох. Дым, пыль, запах горелого мяса и металла. В ушах до сих пор звенит, когда вспоминаю… Их 'Хамви' разворотило, как консервную банку. И я увидел Лео… Он был там, во второй машине. Его зажало искореженным металлом, он был еще жив… Я видел, как он пытается выбраться, слышал, как он кричит… звал меня… Брок резко выдохнул сквозь сжатые зубы. — Инстинкт заорал: 'Вперед! К нему! Вытащить!' Руки сами легли на рычаги. Но приказ… Приказ был: 'При угрозе подрыва или нападения – немедленно занять оборону по периметру. Не покидать транспортные средства до получения дальнейших инструкций. Обеспечить безопасность сектора.' Я был старшим в нашей головной машине. И мой командир орал мне это по рации, слово в слово. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была ледяная пустота. — Секунда растянулась в вечность. Голос Лео… слабеющий… И голос командира в наушнике… Приказ есть приказ. Меня так учили. Это правильно. Это обеспечивает выживание группы. — Я дал команду занять оборону. Залечь. Открыть огонь по возможным точкам противника. Мы отстреливались от пары 'духов', которые решили проверить, что за шум, пока не подоспела подмога. Вызвали саперов, медиков. Все по уставу. Все чертовски правильно. — Он сделал паузу, и я увидела, как он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Когда мы, наконец, добрались до их машины… Лео уже не дышал. Истек кровью. Слишком долго ждали. Медики потом сказали – шансов почти не было, слишком тяжелые ранения. Может быть. А может, если бы я тогда плюнул на приказ, на устав, на все… если бы рванул к нему сразу… Он отвернулся, снова уставившись на серую стену напротив. — Вот тебе и судьба. И выбор, — сказал он глухо, с отчетливой горечью. — Я выбрал приказ. Систему. То, чему меня так хорошо научили. А брат остался там, в иракской пыли. — Он потер лицо ладонью. — С тех пор я не очень-то верю в 'правильные' решения. И в приказы верю лишь постольку, поскольку они служат моей цели или помогают мне выжить. Потому что система тебя использует и выбросит. А когда придет время платить по счетам – ты останешься один. — Он снова посмотрел на меня, взгляд его был тяжелым и пронизывающим. — Иногда единственный способ выжить в этом дерьме – это перестать быть хорошим солдатом и начать думать своей головой. Даже если это означает пойти против всех. Тяжелый, душащий ком подкатил к горлу так внезапно, что я едва не задохнулась. Воздуха не хватало, слова застревали где-то внутри, бессильные вырваться наружу. Смотреть на него было почти физически больно. В его глазах, обычно таких живых и теплых, плескалась такая беспросветная тоска, такая глухая мука, что мое собственное сердце сжалось в ответ. Секундное, мучительное колебание – стоит ли? уместно ли? – а потом все сомнения отброшены инстинктивным порывом. Не выдержав, я двинулась вперед, почти бросилась к нему, и мои руки сами собой сомкнулись на его спине. Крепко-крепко, до побелевших костяшек пальцев, я обняла его, вцепившись в ткань его рубашки, словно пытаясь удержать не только его от падения в пропасть отчаяния, но и саму себя от распада на части от волны захлестнувшего сочувствия. Под моими ладонями я ощущала напряжение его мышц, он сидел неподвижно, как скала, но я чувствовала мелкую дрожь, пробегавшую по его телу. Его дыхание было прерывистым, сдавленным. Горячие, непрошеные слезы хлынули из моих глаз, обжигая щеки, капая на его плечо и оставляя темные влажные пятна. Это были не слезы жалости к себе или к нему – это были слезы бессилия, слезы острого, почти физического разделения его боли. Я не просто понимала его страдания разумом – я чувствовала их каждой клеткой, словно его боль переливалась в меня через точки соприкосновения наших тел. «Я понимаю тебя… твою боль…» – шептали мои мысли, потому что голос отказался служить. Я видела эту боль в его потемневших глазах, в едва заметном дрожании губ, в том, как бессильно повисли его руки. Это была та самая всепоглощающая тоска, которая выжигает душу дотла, оставляя лишь холодный пепел и пустоту. Хотелось крикнуть, но я лишь сильнее сжала объятия, безмолвно обещая быть рядом, быть его опорой, его тихой гаванью в этой буре. Время вокруг нас словно замерло, превратив мгновение в тягучую вечность. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь нашими сбивчивыми вздохами и стуком моего сердца. Сколько мы так простояли? Минуту? Пять? Я не знала. Я просто была здесь, с ним, деля эту тяжесть на двоих. А потом, очень медленно, почти неуверенно, я ощутила, как его рука поднялась и легла мне на спину. Легкое, едва ощутимое прикосновение, но в нем было больше, чем в любых словах – признание, благодарность, крошечный огонек надежды, что он не один в своей темноте. И я позволила слезам течь дальше, уже не от боли, а от хрупкого, пронзительного чувства единения. Его руки сомкнулись на моей спине с неожиданной силой, прижимая так крепко, что я на миг перестала дышать, уткнувшись лицом в его жесткую, пахнущую порохом и чем-то еще неуловимо-тревожным куртку. Я услышала глубокий, чуть дрогнувший вдох прямо над своим ухом – словно он пытался вобрать в себя не только воздух, но и само это мгновение, удержать его, запереть внутри. Странно, но его объятие, такое сильное, почти собственническое, принесло не только утешение, но и какое-то острое чувство реальности, вернуло меня из водоворота чужой боли, в которой я только что тонула вместе с ним. — Ну все, фиалка, не плачь, — голос его был хриплым, надтреснутым после только что рассказанного, но слова прозвучали на удивление мягко, почти интимно в тишине комнаты. Он всегда звал меня "фиалкой", когда хотел подчеркнуть разницу между нами – его миром стали, огня и приказов, и моим, как ему казалось, миром хрупкости и эмоций. Раньше это не задевало, но сейчас, после его исповеди, это прозвище кольнуло легкой обидой. — Это прошлое, не стоит из-за меня лить слезы. Он осторожно, даже как будто с неохотой, отстранил меня ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его большие, чуть загрубевшие от оружия и работы ладони легли мне на щеки, обхватывая лицо. Теплые и уверенные. От этого простого прикосновения по коже пробежали мурашки – то ли от контраста с прохладой слез, то ли от внезапной близости, нарушившей только что установленную дистанцию. Большие пальцы медленно, почти задумчиво, прошлись под глазами, стирая влажные дорожки. Движение было таким бережным, таким нехарактерным для этого жесткого, часто циничного человека. Я смотрела в его глаза – теперь такие близкие, чуть прищуренные, в них все еще плескалась тень пережитого, но уже не было той всепоглощающей тоски. — До чего же ты чувствительная, — продолжил он тем же хрипловатым голосом, внимательно изучая мое лицо. Взгляд был серьезным, оценивающим. — Тебе точно не быть оперативником. Это не твое. Его слова упали в тишину, как камни. И снова укол – на этот раз более ощутимый. Неужели мое сочувствие, моя способность чувствовать чужую боль – это слабость? Неужели он видит во мне лишь помеху, балласт в его суровом мире? Хотелось возразить, вспыхнуть, доказать, что эмпатия – это тоже сила, что она не мешает думать и действовать. Но я промолчала, лишь чуть заметно закусив губу, чувствуя, как краска стыда и досады заливает щеки под его ладонями. Он прав? Или он просто боится, что моя «чувствительность» может снова причинить боль – ему или мне? Он еще мгновение подержал мое лицо, его пальцы легко коснулись моих скул, а затем медленно опустил руки. Воздух между нами снова стал напряженным, но тяжесть его признания немного отступила, сменившись неловкостью и ощущением чего-то невысказанного, повисшего между нами. Он отвел взгляд первым, снова посмотрев на безликую стену, словно ища там ответы или просто давая мне возможность прийти в себя. Тишина, повисшая после его слов об оперативниках и моей чувствительности, стала почти осязаемой, густой и неловкой. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он медленно выдохнул и нарушил ее. Тон его голоса неуловимо изменился, сменив тяжелые, исповедальные ноты на что-то более легкое, почти обыденное, что странно диссонировало с только что пережитым эмоциональным напряжением. — Идем, время позднее, — он слегка качнул головой, и на его губах появилась слабая тень усмешки, словно он стряхивал с себя остатки мрачности. — А тебе, если мне не изменяет память, завтра в школу. Он протянул мне руку – все ту же сильную, чуть загрубевшую ладонь, что совсем недавно так бережно стирала мои слезы. На секунду я замерла, глядя на нее. Прикосновение еще хранило фантомное тепло на моих щеках. Потом, немного помедлив, я вложила свою ладонь в его. Его пальцы тут же крепко, но аккуратно сомкнулись вокруг моих, и легким, уверенным движением он помог мне подняться на ноги. Наши руки расцепились почти сразу, но ощущение его хватки задержалось на коже. — Я не маленькая, — слова вырвались сами собой, резче, чем я ожидала. Сама не зная почему, мне отчаянно захотелось возразить, поспорить с ним. Может, это была запоздалая реакция на «фиалку» и диагноз о моей непригодности к его работе? Или просто глупое детское упрямство, вызванное упоминанием школы, словно он снова низводил меня до уровня ребенка, которого нужно отправить спать? — Да, я заметил, — он окинул меня медленным, насмешливым взглядом сверху вниз. Его усмешка стала шире, чуть кривоватой, определенно дразнящей. Глаза задержались на долю секунды дольше положенного где-то на уровне моей груди, отчего я невольно поежилась, прежде чем он снова посмотрел мне в лицо. — Определенно уже не маленькая. Кровь мгновенно бросилась в лицо, щеки вспыхнули огнем. Этот взгляд, этот тон… Они были так не похожи на недавнюю осторожную нежность. Я почувствовала себя внезапно раздетой, уязвимой под его изучающим взглядом. Словно он щелкнул невидимым переключателем и из человека, только что обнажившего свою душу, снова превратился в… мужчину, который оценивает и поддразнивает. Стало неловко и немного зябко. Все с той же кривоватой, теперь уже откровенно веселящейся усмешкой он смотрел мне прямо в глаза, явно видя мое смятение и наслаждаясь им. Не выдержав, я резко отвернулась, чувствуя себя полной дурой. Мои руки сами нашли тонкую кофту, забытую на спинке стула. Торопливо, почти судорожно, я натянула ее, плотнее запахивая ворот, словно эта тонкая ткань могла стать надежной броней от его взгляда и моих собственных смешанных чувств. — Пошли уже, философ, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее, и, не глядя на него, направилась к выходу. Хотелось одного – поскорее уйти, сбежать от этой сбивающей с толку перемены в нем и от самой себя, такой растерянной и покрасневшей. Он тихо хмыкнул мне вслед, и я почти физически ощутила его усмешку на своей спине. ****** Стив, обутый в начищенные до блеска ботинки, уже целых пятнадцать минут прохаживался возле своего внедорожника, припаркованного прямо напротив внушительного входа на базу Щ.И.Т. Солнце лениво поднималось над горизонтом, окрашивая небо в пастельные тона, но Стиву было не до красот природы. Его взгляд то и дело скользил по циферблату наручных часов, а нога нетерпеливо отбивала ритм по асфальту. «Аврора опаздывает», - промелькнуло у него в голове уже в который раз. Не выдержав тягостного ожидания, Стив достал свой мобильный телефон и набрал знакомый номер. Гудки шли, но в ответ он слышал лишь бездушное молчание. Тревога начала зарождаться в его душе. В этот самый момент из массивных дверей базы вышел Брок Рамлоу. Заметив знакомую фигуру Стива, он направился к нему с легкой ухмылкой на лице. - Доброе утро, кэп, скучаем? – приветствовал он Стива, протягивая крепкую руку для рукопожатия. Стив машинально ответил на приветствие. - Да и тебе привет, Брок. Жду Аврору. Она что-то никак не выходит и на звонки не отвечает, - произнес он, и в его голосе проскользнула едва заметная взволнованность. Брок понимающе усмехнулся, похлопав Стива по плечу. - Не удивительно, кэп. Похоже, наша звездочка все еще видит десятый сон после вчерашней ударной тренировки. Идем, провожу до ее комнаты. Они вместе вошли внутрь базы. Лабиринт коридоров поглотил их, и вскоре они уже поднимались по лестнице жилого комплекса. Достигнув нужного этажа и пройдя еще немного по коридору, они остановились перед неприметной дверью с табличкой «Аврора Арджент». Брок постучал, но за дверью царила тишина. - Аврора, все в порядке? – обеспокоенно спросил Стив, прислушиваясь к малейшему шороху. Но из-за двери по-прежнему не доносилось ни звука. Брок постучал громче, на этот раз с игривой интонацией в голосе. - Крошка, тебе пора вставать! Твоя нянька начинает нервничать, а в его почтенном возрасте это вредно для здоровья, - прокричал он с ехидной усмешкой. В ответ из-за двери послышался приглушенный грохот, сдавленная ругань на русском языке, торопливые шаги и, наконец, щелчок открывающегося замка. Дверь резко распахнулась, и перед изумленными взглядами мужчин предстала весьма неожиданная картина. На пороге стояла Аврора. Ее темные волосы были взлохмачены. Слегка припухшие веки хранили еще печать сна, но сквозь эту пелену проглядывали яркие искорки ее глаз, а на щеках играл нежный румянец. Одета она была лишь в коротенькую майку-топик и очаровательные трусики нежно-розового цвета. Неловкая тишина повисла в воздухе. Стив, обычно невозмутимый и собранный, на мгновение потерял дар речи. Его взгляд непроизвольно скользнул по изящным изгибам ее фигуры и тут же устремился куда-то за ее плечо Авроры, словно пытаясь найти там что-то более интересное. Легкий румянец тронул и его щеки. Брок же, напротив, расплылся в широкой ухмылке, наблюдая за этой забавной сценой. Аврора, осознав, в каком виде предстала перед мужчинами, резко втянула воздух и прикрыла руками лицо, густо покраснев. - Ох, черт! – выдохнула она сквозь пальцы на чистом русском, и тут же добавила уже на английском, - Простите! Я… я не ожидала. Она быстро шагнула назад, пытаясь скрыться за дверью. - Все в порядке, Рори, не волнуйся, - поспешил успокоить ее Стив, откашливаясь и стараясь вернуть своему голосу привычную твердость. – Мы просто… пришли за тобой. Тебе пора в школу. Брок хмыкнул, но на этот раз благоразумно промолчал, хотя уголки его губ предательски подергивались, выдавая с трудом сдерживаемый смех. - Дайте мне пять минут, - буркнула Аврора из-за двери. – Я сейчас буду. Дверь снова закрылась, оставив Стива и Брока в коридоре. - "Твоя нянька начинает нервничать", а? – с легкой укоризной, но без особой злости, посмотрел на Брока Стив. - Ну а что, кэп? – пожал плечами Рамлоу с самым невинным видом, на который только был способен. – Зато сработало, разве нет? Ты же сам уже тут корни пускать начал, ожидая нашу Спящую Красавицу. А такой будильник – он, знаешь ли, действует безотказно. Стив вздохнул, понимая, что Брок в своем репертуаре. Спорить с ним было бесполезно. - Ладно, идем вниз, подождем ее там, - сказал он, направляясь обратно к лестнице. Брок последовал за ним, по-прежнему усмехаясь. - Знаешь, кэп, а она даже в таком… неглиже выглядит весьма… эмм… целеустремленно, - не удержался он от очередного комментария, многозначительно поднимая брови. – Видно, даже спросонья готова к бою. Или к чему-то еще… Стив бросил на него предостерегающий взгляд, но промолчал. В глубине души он не мог не признать правоту Брока. Несмотря на растрепанные волосы и сонный вид, в Авроре чувствовалась какая-то необъяснимая притягательность. Через несколько минут дверь комнаты Авроры снова открылась. На пороге стояла уже совершенно другая девушка. Собранные в высокий хвост волосы, лаконичная школьная форма, скрывающая все соблазнительные изгибы ее фигуры, и уверенный, даже немного колючий взгляд. От утренней сонливости и смущения не осталось и следа. Казалось, эта Аврора была готова дать отпор любому, кто посмеет упомянуть о ее недавнем пробуждении. - Готова, - коротко сказала она, бросив быстрый взгляд на Стива и Брока. Легкий румянец все еще играл на ее щеках, напоминая о недавнем конфузе. - Отлично, тогда выдвигаемся, - кивнул Стив, стараясь не смотреть ей в глаза. По дороге к выходу из базы, когда они миновали пустующий тренировочный зал, Брок не упустил возможности нарушить повисшее молчание. - Знаешь, Рори, тебе очень идет этот… домашний стиль, - протянул он с лукавой улыбкой, бросив на Аврору оценивающий взгляд. – Такой… расслабленный. Тебе бы почаще так ходить. Для разнообразия. Аврора бросила на него испепеляющий взгляд, но промолчала, крепче сжимая ремешок своей сумки. Стив, шедший чуть впереди, нахмурился, но тоже не вмешивался. - Да ладно тебе, Фиалка, не сердись, - продолжал Брок, ничуть не смущаясь ее реакции. – Просто констатирую факт. Не всем удается выглядеть так… непосредственно после пробуждения. Это, знаешь ли, особый талант. - Брок, оставь ее в покое, - наконец не выдержал Стив, бросив на него короткий, предостерегающий взгляд через плечо. - Да что я такого сказал, кэп? – невинно захлопал глазами Рамлоу. – Просто делаю комплимент. Разве это запрещено правилами Щ.И.Т.а? Или, может, это твоя личная территория? – он многозначительно посмотрел на покрасневшую Аврору. - Он просто пытается тебя смутить, Аврора, - буркнул Стив, стараясь не смотреть ей в глаза. - Ой, да ладно, Кэп, где твое чувство юмора? – театрально вздохнул Брок. – Мы же тут все одна большая и дружная… семья, которая иногда застает друг друга в неглиже. Аврора фыркнула, но на ее губах едва заметно дрогнула улыбка. - Очень смешно, Рамлоу, - процедила она сквозь зубы. – В следующий раз я тебе устрою такую "побудку", что ты неделю будешь заикаться. На русском. - О, вот это уже интересно, - оживился Брок. – Значит, есть шанс увидеть продолжение банкета? Может, в другой раз ты нас еще чем-нибудь порадуешь? Например, пижамной вечеринкой? - Брок! – рявкнул Стив, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. В его глазах плескалось неприкрытое раздражение. - Ладно-ладно, сдаюсь, - поднял руки вверх Брок с примирительной улыбкой. – Просто пытаюсь разрядить обстановку. А то у нас тут такая тишина, словно мы на похоронах любимого будильника Авроры. Аврора закатила глаза, но промолчала. Она знала, что спорить с Броком бесполезно – он все равно найдет, что ответить. Лучшим способом борьбы с ним было игнорирование. Они продолжили путь к выходу в относительном молчании, нарушаемом лишь редкими, тихими комментариями Брока, которые Стив старательно игнорировал. Аврора же шла, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя легкий румянец все еще предательски выдавал ее смущение. В глубине души она признавала, что в какой-то степени Брок был прав – ситуация действительно получилась довольно забавной, хоть и неловкой. И, возможно, в следующий раз она будет чуть более внимательна к звукам стука в дверь ранним утром. В воздухе чувствовалось легкое напряжение, которое, впрочем, вскоре рассеялось за привычной рабочей суетой. Стив еще долго не мог отделаться от мимолетного образа Авроры, возникшего перед ним ранним утром. И он подозревал, что Брок тоже вряд ли скоро забудет эту "утреннюю побудку". Музыка к главе: The xx – Angels David Guetta, Martin Solveig – Thing For You