изобразительное изуродывание

постепенно тепло возвращается. следы эпителия под ногтями ощущаются иглами – организм словно новорожденный. истекший срок годности бесчисленно раз забитого убойного скота не влияет на проснувшуюся чувствительность, когда мидэй видит за окном небо словно впервые и хрипит, и пугается, не слыша ни звука заложенными ушами. язык во рту сухой как глиняный черепок, вздувшиеся черные вены принимают божеский вид медленно, покалывание в конечностях нарастает и мидэй чувствует вязкость.  – в некоторых культурах при нападении чужих войск оставшиеся в городе женщины и дети сжигали сами себя, если у их собственной армии не было шансов на победу.  у блэйда мерзкие руки. холодные и с синими ногтями, в свежих сладких вишнёвых шрамах, и в старых, неухоженных и в гнили, как яблоки. швы и волдыри, выдранные ногти и заусеницы. чаще всего он носит на них приторно пахнущие от пота и старости бинты, но ему нравится чувствовать еле как оставшимися в живых нервными окончаниями ладоней чужое тело. он гладит длинный белый шов сросшихся тканей. там, где был рассечен живот.  – в иных случаях, останься от них трупы, эти трупы были бы опорочены и изуродованы. лично я не вижу в этом смысла. но каждому своё. так ты уже ожил, правда?  к его розовым от разгона крови губам блэйд подносит стакан молока. немного кислое. мидэй пьет его как не в себя, придерживая блэйду кормящую руку, чтобы тот не отнял питьё. возможно, ему станет плохо позже. а может он до этого даже не доживет. но тело занимается судорогой как огнём, когда вкус пересиливает жажду и животная потребность становится человеческой.  – у тебя что, – спрашивает, морщась. – нет воды? – есть. по трубам течёт ржавая. я решил, что покормить тебя молоком убьет двух зайцев сразу.  блэйд ставит осушенный стакан на пол. его пальцы пальпируют бледнеющий шрам на теле. не до конца осознающий себя мидэй даже не понимает, как за секунду у блэйда меняется настроение, он темнеет в лице и под его обутой ногой слышится звон и треск. блэйд нагибается к полу и возвращается в сидячее положение, держа между своих отвратительных трупных пальцев большой осколок, испачканный по краям в подошвенной грязи.    с нижней части тела мидэя сдёргивают санитарную морговую пелёнку. вязкость. мидэй смотрит на свои голые пальцы ног и почему-то чувствует к ним отвращение. на свои покрытые светлыми волосами голени, на свои торчащие как у заморенного голодом бедренные кости. тело ощущается таким кукольным, полым, пластмассовым, но при этом до мерзости реалистичным, как зловещая долина, и мозг мидэя совсем как джин, засаженный в сосуд.  телесная боль отвлекает от отвращения к телу – за него даже становится обидно. над тазом мидэю высекают поперечный надрез – гранатовые змейки крови выползают из кожаного кубла и стекают в промежность. мидэй лежит с полным осознанием, что между ног он в крови и сперме. поэтому так вязко – недозрелый фрукт на языке.  – через сколько ты умираешь от болевого шока? а от кровотечения? второе должно занять намного больше времени, да?  блэйд ведёт большим пальцем от одного до другого края надреза и рана раскрывается все сильнее, голое мясо хлюпает и истекает жидкостью. блэйд наклоняется над его лицом, полуприкрыв глаза, и когда мидэй отворачивается, несвежее горячее дыхание, наполненное гнилью, пачкает его щеку. блэйд очень плохо заботится о себе. возможно, его кишки давно высохли без еды и сока.  – это очень интересно, правда? чувствовать боль. думаю, очень немногие части моего собственного тела теперь на это способны. но в тебе я могу увидеть себя раньше. сладкая ностальгия. что-то приятное.  блэйд утыкается носом мидэю под скулу, черные сальные волосы ниспадают на лица обоих. мидэй дрожит и ловит воздух ртом, придерживает у раскрытой раны ладонь блэйда. если он оттолкнет её, то, скорее всего, выбьет локоть из сустава и, скорее всего, блэйду будет всё равно.  если он отрежет блэйду руку, регенерируется ли она как хвост ящерицы? притянется ли обратно божественными силами, сошьется с туловищем невидимыми нитями? мысли отвлекают и смешат, хотя лично мидэю было бы страшно остаться без рук и ног в этой комнате с этим человеком. может быть, до этого дойдет.  в разрезанную червоточину плоти прорывается все больше чужого тела. блэйд резко погружает в рану четыре пальца по самые костяшки, оставляя большой палец снаружи в качестве якоря. его пальцы поддевают петлю кишечника и пытаются вытянуть наружу. мидэя подбрасывает на скрипящей несвежей постели, звуки он издает койотские. холодные ступни сбивают с кровати пелёнку, ерзая, и из уретры капает прозрачная вода.   – хочешь умереть? – доверительно спрашивает блейд. – я только начал, а ты уже хочешь умереть? мидэй качает головой из стороны в сторону.  блэйд оставляет его кишки в покое. тем же осколком стекла он режет перпендикулярную к предыдущей прямую линию. снизу вверх, по пищеводу, между груди. мидэй беззвучно пускает естественные при такой боли слёзы и раздвигает ноги пошире, будто это должно помочь. в комнате пахнет потрохами. – хочешь пить?  – р-ржавую воду? – мидэй заставляет себя напрячь мышцы лица, чтоб выражать хоть что-то кроме агонии, давит полуулыбку.  – именно. хочешь пить?  в ответ одни покачивания головой, как болванчик. мидэй сглатывает собственную кровь. этого достаточно, и на вкус практически то же самое. блэйд же совсем расслабленный, лежит на боку по левую сторону, осколок утерян то ли в постельном белье, то ли внутри мидэя, и грязная ладонь, в очередной раз порезанная тем же осколком и кровоточащая, чавкает в потрохах, и сжимает умирающему мидэю все органы подряд. дыхание клочковатое, неровное, борющееся, трахея словно забита большими тромбами, солёные комки слизи и крови застряют в горле. блэйд сдавливает мидэю полный кислого молока желудок, белое капает через разодранную слизистую прореху, млечный звездопад на апокалипсически-багровом небе взъерошенных органов. душа мидэя упархивает, будто свист сквозь зубы. это та точка боли, на которой тело теряет жизнь. пустые глаза без блика раскрытые и кукольные, выгоревшие ресницы будто золотое обрамление холодного безжизненного жемчуга. самое беспомощное и беззащитное состояние – безусловно, смерть. блэйд пару минут нежится в прохладе чужого коченеющего трупа, а после приступает к привычным ритуалам – опускает мидэю веки и накрывает его тело скомканной пелёнкой. дальше блэйд проводит равноценный обмен с пространством под кроватью – берёт оттуда лежащую канистру бензина и отметает ногой оставшиеся осколки. – некоторым такого спасения недостаточно. тем ни менее, поджечь себя хотя бы раз это обязанность любого бессмертного существа. разве ты ещё не сгорал?   блэйд никогда не видел со стороны, как его собственное тело горит и пляшет во все еще ощущаемой захватывающей боли, в языках такого же танцующего пламени. у него уже есть план на следующее убийство, уже есть зыбкое и практически мечтательное представление о том, как будет весело лелеять и приветствовать текущую по плавящимся венам жизнь, беря обугленной рукой руку мидэя, передавая пламя будто контактную болезнь.   а пока мидэй спит спокойно и бездыханно, ничего его не тревожит, внутренности пока что не заживают, ткани не восстанавливаются, и стылая кровь ещё не начала разгоняться регенерацией. как восковая скульптура в холоде, ждущий хозяина саркофаг, огарок свечи, которой скоро можно будет поджечь фитиль.  постепенно тепло возвращается.