Красное, чёрное, ноль...

Мун Джо открывает глаза и сильно зажмуривается, начиная часто-часто моргать... Вместо липкой темноты его тесной комнаты в «Эдеме» — ласковый солнечный свет, льющийся из распахнутых настежь окон их с Лапулей просторной квартиры. Вместо вязкой вони гниющих тел и удушающей плесенной затхлости крошащегося дома нос щекочет нежный аромат цветов, распустившихся под окном. Он мягко переплетается с терпким запахом свежесваренного кофе и окончательно теряется в витающей в воздухе горчащей гармонии разнообразных специй. Вместо жёсткой, скрипучей койки с колючими подушками и тонким, разодранным одеялом — большая кровать с заботливо выглаженными простынями, лёгкими, как пух, подушками, и тёплым одеялом, в которое можно завернуться, словно в кокон, и замереть… Мун Джо заискивающе шарит рукой, не находя рядом Любимого. На секунду ему становится тоскливо и страшно. Кажется, сейчас он проснётся в своей родной обители, пронизанной Тьмой, и обречённо вздохнёт, смахивая остатки райского кошмара с покрытых блестящей пылью ресниц. Мун Джо готов смириться… И снова проживать свою жизнь, не видя конца и края. Не зная, существует ли в этом мире просвет. — Проснулся, Милый? Я тебе чай сделал. Мужчина зачарованно смотрит на парня, держащего в руках поднос. Лёгкий халат медленно сползает с хрупкого плеча, оголяя мерцающую жемчужным отливом бронзовую кожу. В чёрных глазах простирается глубокое небо, усеянное горящими звёздами. И все до единой сияют лишь для него, ослепляя. — Лапуля…, — хриплый голос дрожит, отражая неверие и затопившую чёрствое сердце нежность. — Я всё ещё не в силах поверить, что ты рядом. Остался со мной. Не проклял… Чон У мягко вздыхает. Ставит поднос на прикроватную тумбочку и забирается к Мун Джо на колени. Обхватывает тёплыми ладонями прохладные щёки, держа побледневшее лицо так нежно, точно в колыбели его рук самый хрупкий на свете фарфор. Пристально смотрит в подёрнутые пеленой страха глаза, удерживая мечущийся взгляд. И молвит беззвучно, жарко выдыхая в приоткрытые губы: — Я рядом, мой Милый! Ты чувствуешь моё тепло. Вздыхаешь мой запах. Видишь каждый мой дюйм, безраздельно принадлежащий тебе. И так будет до самого последнего моего вздоха. Веришь? От Чон У пахнет крепким кофе, нежными сливками и дразнящими нотками миндаля. А ещё яблочным чаем, причудливо вклинившимся в нестройный оркестр еле заметным послевкусием. Мун Джо судорожно вздыхает, пытаясь унять трепет. Но ощущает прикосновение тонких губ к своим, царапаясь об их ласковую сухость, и… теряется. Целует с разрывающей душу жадностью, грубо сминая чужие губы и забирая тихий стон. А потом нежно проводит по ним языком, успокаивая и кротко извиняясь за свою несдержанность. Получая в ответ страстный поцелуй, вылизывающий каждый доступный дюйм рта. Переплетаясь с шустрым языком, танцуя с ним горячее танго, но не стараясь перехватить инициативу. Наслаждаясь любующимися касаниями Лапули, ласкающими трепещущее от стонов нёбо, мягким очерчиванием контура дрожащих губ и нежным, щекочущим облизыванием мочки уха. — Милый, как я могу не любить тебя? Ведь ты такой отзывчивый, — мягкий мазок по шее, слабое покусывание нервно дёргающегося кадыка. — Преданный мне! — грудь горит от ревностных, голодных укусов, и пестрит алыми засосами, заявляющими о серьёзности сказанного. — Только мой… И Чон У падает в постель, не выпуская изо рта возбуждённый сосок, когда Мун Джо переворачивается, держа Любимого в своих мощных руках. Лишь на мгновение отстраняется, тяжело дыша, но глядя на мужчину шальным взглядом. Чтобы затем задохнуться в поцелуе, жарком, ещё больше раскаляющим желание. Мун Джо с сумасшедшим благоговением распахивает полы халата, обнажая жадному взору тонкое тело, в лучах Солнца светящееся завораживающим внутренним светом. Несколько секунд не может прийти в себя, рассматривая, запоминая представшую перед ним эфемерную красоту... Как-то робко, трепетно несмело, ведёт ладонями по размеренно вздымающейся груди, словно боясь, что Любимый растает от его касаний. И снова прижимается к родным губам, на этот раз целуя неспешно, мягко лаская, растягивая удовольствие в протяжные стоны, слетающие с их сплетённых безумной необходимостью уст. Покрывает короткими поцелуями шею, спускаясь к груди, теперь ходящей ходуном от прерывистых глотков сгустившегося воздуха. Легонько прихватывает зубами затвердевшие горошины, тщательно вылизывая каждую и с пошлым причмокиванием всасывая в рот, умиляясь жгучему румянцу смущения, расползающемуся от щёк и крадущемуся по всему телу, облизывая нестерпимым жаром. Языком обрисовывает трогательно-нежные линии пресса, не оставляя без собственнического укуса ни одного дрожащего лоскута. Упирается лбом в живот, щекоча горящую кожу длинными прядями, и дразнит кончиком языка прижатую к нему тёмную головку, касаясь щёлочки неторопливыми мазками. А потом осторожно, с тягучей нежностью, обхватывает её припухшими губами, вбирая изящный ствол. Обволакивает языком каждую пульсирующую венку, тихо стонет от наслаждения, ощущая, как головка втыкается в вибрирующие стенки горла. Чувствует тонкие пальцы, перебирающие волосы и слегка давящие на затылок. И покорно подаётся вперёд, позволяя проникнуть ещё глубже. Двигает головой в такт громким крикам, медленно поднимаясь и опускаясь, почти выпуская блестящий от слюны длинный утончённый член и снова насаживаясь до основания, подразнивая языком поджавшиеся яички и теребя кончиком сжимающиеся в голодном спазме краешки расширенного входа. — Мун Джо…, — Чон У все слова забывает, захлёбываясь в стонах. Но он твёрдо знает, чего хочет. — Хочу тебя внутри. Хочу кончить от тебя… — дрожащая мольба, сорванная с губ очередным вскриком, заставляет сердце замереть, а лёгкие растерять весь воздух.

Кто Мун Джо такой, чтобы медлить?!

В такие моменты Мун Джо чувствует себя огромным. В момент, когда хрупкое тело Лапули зарывается в него всё глубже, жадно вжимаясь кожа к коже. В момент прикосновения миниатюрной ладони к шее, умоляюще притягивающей ближе, побуждая окружить, окутать, опутать всем собой. В момент нуждающихся толчков и голоса, отдающегося эхом в туманном сознании: — Давай! Не мучай меня! Мун Джо аккуратно сгибает ноги Чон У в коленях, обеспечивая максимально лёгкое проникновение. Входит неспешными толчками, постепенно распирая тугие стенки. Дышит чужими выдохами, улавливая их лихорадочными поцелуями, отвлекая от неприятного жжения внутри. Войдя до конца, замирает, давая передышку. Но чувствует нетерпеливый шлепок по бедру, призывающий двигаться. И вновь покоряется прихоти своей Любви, начиная покачивать бёдрами. Бережно, мягкими ударами нащупывая нужную точку. Завладевает страстным поцелуем первым долгим стоном и ускоряет темп, лаская руками извивающееся в его объятиях тело. Осыпает поцелуями сияющий лик, собирая хрустальные капельки слёз. И двигается всё быстрее и быстрее, распыляя по трясущемуся в предоргазменной истоме телу волны удовольствия. Упивается смешанным ароматом кофе и мускуса, задыхаясь. И застывает, ощущая колотящую дрожь и кончая вслед за Любимым, забирая себе задушенный поцелуем стон. Несколько минут они лежат, прижавшись друг к другу. Сбитое дыхание медленно восстанавливается. Чон У лениво ворочается, сонно моргая. — Ты меня вымотал, Милый! — замечает он, широко зевая. Берёт кружку с остывшим чаем и делает изящный глоток, смачивая пересохшее от нескончаемых стонов горло. И протягивает чай Мун Джо, невинно хлопая ресницами. — Манипулятор! — смеётся мужчина, с благодарностью принимая смягчающий напиток. — А я и рад…

А я до тебя так, никого А я до тебя так, никогда Не хотел, не ценил, не берёг Не любил и не ревновал..

А я до тебя так, никого А я до тебя так, ни с кем Одновременно не хотел С тобою жить и за тебя умереть...