Baby Said

      Несложно скрывать то, что происходит за закрытыми дверьми в алкогольном дурмане, пока участники действа заинтересованы в молчании.       Антон мажет языком по губам Арсения, когда тот широкой ладонью сжимает бедро коллеги, ведет выше, чтобы впоследствии коснуться горячего живота. Они мокро целуются, стремясь подальше язык пропустить, поменьше зубами ударяться, постепенно привыкая друг к другу. У каждого свой темп, свои намерения, свои предпочтения, но одно остается неизменным: им нравится.       Выпито две бутылки вина, и перед глазами плывет, а в ушах звенит, не позволяя сконцентрировать внимание на чем-то более осознанном, нежели мокрые губы напротив. Антон проводит ладонью по скулам Арсения, гладит, вместе с этим хватается за реальность, будто прикосновения к чему-то помимо губ смогут отрезвить, напомнить, где он и с кем. Ему нравится прижиматься, когда чужая рука мажет вверх и вниз, не позволяя себе больше. Поцелуи размеренные, громкие, от чего на лице отпечатывается румянец, с потрохами выдавая стеснение, граничащее с возбуждением. До кома в горле и дрожи в коленях хочется провести языком по шее, но Антон держится. Для него растворяется окружение, утекает сквозь пальцы, которые в свою очередь забираются в мягкую кудрявую шевелюру Попова.       Им нравится проводить время друг с другом. Пройдя тернистый путь через заросли закостеневшей субординации, через внутренние противоречия, они наконец могут позволить себе целоваться в номере отеля, отключая мозг и любые рациональные мысли, которые посмеют прервать удовольствие. В их встречах наедине остается таинственность, трепетность и что-то очень терпкое, оседающее плотным комом внизу живота. Не предупреждая коллег по цеху, после концерта забирают три бутылки вина из ресторана, чтобы позже скрыться за дверью номера Попова. Обсуждают прошедшие съемки, потягивают красное полусладкое, обмениваются хорошим настроением, даря друг другу столь нужное ощущение безопасности. Постепенно пьяная голова выборочно улавливает информацию, всё чаще подкидывая мысли, уходящие далеко за грань допустимых для коллег тем.       Арсений начинает первым. Он подсаживается ближе, кладет руку на бедро Шаста, не ожидая негативной реакции, а наоборот, готовясь к полной отдаче. Что и происходит: Антон замирает, шумно сглатывает и поворачивает голову в сторону Арса, успев за пару мгновений до заветных прикосновений приоткрыть рот. На этот раз чужие губы горячие, сухие, но последнее мигом испаряется, стоит своим языком провести по коже коллеги. Начинают нерасторопно, сдержанно, потому что от «коллег» до «любовников» большая пропасть, которую невозможно перепрыгнуть без помощи. Они готовы друг другу помогать. Сердце быстро стучит, ладони потеют так сильно, что приходится провести ими по покрывалу, протирая. Антону хочется трогать лицо Арса, гладить скулы, ненавязчиво прижимать ближе, углубляя поцелуй. Он всегда спешит, как можно быстрее вовлекая в процесс язык. Арсений не успевает, но тихо стонет в чужой рот, предоставляя доступ.       Ему нравятся французские поцелуи в том числе из-за названия. Французы и вправду страстные любовники: чувственные, внимательные не только к чужому телу, но и к эмоциям партнера. Особенный шарм, в котором хочется утонуть, задохнуться, захлебнуться, проводя незабываемые каникулы в Париже с парой красавиц. Успевая обоих наградить нежными касаниями, Арсений признается в любви женской красоте, грации, некой соблазнительной кокетливости, очаровывающей в первые мгновения разговора. Ему нравятся бархатная кожа, длинные прямые волосы, голубые глаза, аккуратные узкие ступни и короткие пальцы. Находя в каждой даме сердца что-то привлекающее, Арсению нет равных в ухаживаниях. Он смотрит на них, как на спасательный глоток воздуха, как на живительную влагу посреди пустыни, на само божество. Смотрит так, как ни на кого до этого.       Они особенные в своей непосредственности, честности и покорности. В очерченных точеных фигурах томится наслаждение от прикосновения широких мужских ладоней. Длинные пальцы мажут по талии, сжимают ягодицы, чтобы одним рывком вплотную прижать к себе. Арсения интересует не столько власть над женщиной, сколько её согласие быть с ним, быть под ним, быть. Это тешит эго не хуже зрительских оваций. В бесконечном потоке страсти купаются исключительные, самые желанные и игривые. Порой их трое или четверо, но любимые позы исполняются в компании двух девушек. Он не любит прикасаться к себе во время секса, позволяя партнершам брать инициативу и ответственность за его удовольствие на себя, однако для гарантированного полового акта важно продемонстрировать свою готовность, поэтому любовницы – кто-то краснеет больше, кто-то меньше – ласкают себя, размазывая смазку по бедрам, а после с разрешения по лицу Арсения. Ему нравится облизывать испачканные женские пальчики, смотреть исподлобья на участницу действа, вынуждая ту течь активнее лишь от мыслей, на что способен этот язык.       А способен он на многое. Кунилингус двум одновременно – визитная карточка Арсения. Если ему хочется встретиться еще раз, то он обязательно уложит дам на кровать, попросит их расставить пошире ноги, а сам ляжет на живот, приподнимаясь на локтях для удобного доступа к промежностям. Пока губы обхватывают один клитор, начиная активно щекотать его языком, пальцы свободной руки медленно размазывают смазку по малым и большим половым губам другой девушки.       Не проработав ртом и пяти минут, меняет позицию, оказавшись пальцами в той, которая млела от активной стимуляции клитора еще мгновение назад. Постепенно пальцы входят глубже, язык ускоряется, губы всасывают сильнее, активнее давят на чувствительную точку, не теряя скорости. Мужчине удается поддерживать темп, синхронизировать пальцы и рот, от чего обе под ним плавятся, расплываются, издают надорванные стоны, которые впитываются в стены апартаментов на окраине Парижа.       С женщинами проще, чем с мужчинами, и для этого уйма причин, одной из которых является эстетическое удовольствие. Арсению не нравятся мужские тела, их не хочется видеть обнаженными и не хочется трогать также рьяно, как женские, чьи от кончиков ногтей до кончиков волос источают тягучую густую энергетику всепоглощающей похоти. А ещё Арсению нравится вести. Не особый любитель позы «Наездница» предпочитает и в ней крепко держать девушку за талию, буквально натягивая ее на член. Он управляет ситуацией, выжимает из нее максимум удовольствия, до которого только мог добраться. Никогда процесс не длится короче двух часов по причине серьезной занятости мужчины, но если выпадает возможность провести с девушками пару дней, вместо нескольких часов, он использует каждую секунду на максимум, не выпуская из объятий чужие тела.       Он любит секс и всё, что с ним связано. С головой погружаясь в омут жгучей страсти, Арсений с удовольствием захлёбывается жаждой низменных плотских желаний, забывая о высоком, о культурном. Несомненно, секс — искусство, руководствующееся сводом правил, дополненных личными принципами участников действа. Арсений не любит удары, засосы, сетчатые чулки и курить на кровати. Запах выделений, впитавшихся в ткань пастельного белья, кружит голову так, что невозможно контролировать порыв уткнуться носом в простынь. У Арсения много слабостей, много фетишей и мало свободного времени для исполнения желаний. Раньше он ловил момент, собирал вещи и улетал в другую страну, чтобы устроить для себя незабываемый мини-отпуск.       А сейчас вылизывает рот Антону Шастуну.       Шаст достаточно скромен в своих желаниях. Не любит эксперименты, если они выходят за грань субъективного понимания «нормально». Речь о сексе не заходит, потому что в разговорах концентрация неловкости — до уровня «невозможно терпеть», поэтому Антон предпочитает действовать. Он привык спешить, в каждом его движении читается расторопность, порой излишняя активность, которую партнер должен в обязательном порядке поддерживать, ведь даже установленные чужие правила рано или поздно будут нарушены. Стоит Антону нависнуть над девушкой, возвыситься массивной глыбой, как его руки оказываются везде и сразу. Мажущими обширными движениями проходится по бедрам, сжимает внутреннюю сторону, возвращается к груди и, вне зависимости от ее размера, укладываются на нее. Часто внимание рассредоточено настолько сильно, что любые прелюдии превращаются в непродолжительное развлечение, легким перекусом перед основным блюдом.       Оптимальное место — кровать. Девушки не должны быть выше 180, вторит Антону его самомнение и мужское эго, нуждающееся в ласке и внимании. Получение искреннего удовольствия и удовлетворения от собственного превосходства в росте вспышкой возникает исключительно во время секса. Он может нависать над женщиной, параллельно облизывая ее соски и собирая стекающую по груди слюну; может сесть на согнутые колени, подтянуть партнершу за бедра и войти до основания, ударяясь яйцами о ягодицы. Фрикции должны быть резкими, редкими и глубокими, такие, чтобы стоны отскакивали от стен, чтобы пальцы на ногах поджимались, хотелось больше, больше, больше.       Исключительная любовь к сексу с проникновением становится островком стабильности в безумном ритме жизни. Антону нравится управлять телом девушки, раздвигать ее ноги на максимум, так, чтобы малые половые губы не соприкасались друг с другом, чтобы входило как по маслу, а естественная смазка стекала по ложбинке меж ягодиц. Он управляет процессом, он решает, на чем нужно сконцентрировать внимание в данный момент, в его руках власть, женская грудь, вульва. С возрастом Антон привыкал к внутреннему стремлению брать вверх над кем-то, и если на сцене есть еще трое, с которыми рука об руку, то в постели можно позволить себе спустить с цепи внутренних демонов.       Во многом ограничения берут свое начало из внутренней неуверенности, глубоком страхе разочарования, стремлении потеряться в ощущениях, слиться в партнере, забывая обо всем. Антон рьяно глотает тревогу, не прожевывая, а значит — не проживая, что приводит к периодическому выбросу эмоций, далеких от отметки «спокойствие». Спонтанность воспринимается, как запланированный акт признания в нежных чувствах, поэтому мужчина точно не пользуется первой попавшейся возможностью спрятать женщину в объятиях, а скидывает ответственность на стечение обстоятельств, над которым он, несомненно, держит контроль.       А сейчас он держит в объятиях крепкое тело Арсения Попова.       С мужчиной по-другому. Они не тают от первого прикосновения, не стонут томно в чужие губы, а в первое время нужно справиться с конкуренцией, с манией доминирования, с желанием проявить силу. Не получается определить, с чего лучше начать, поэтому отдают предпочтение однозначным поцелуям, не сулящим ничего невинного этой ночью.       Антону нравится эта игра. В первый раз он терпит неудачу, когда компания Арса становится предпочтительней посиделок в ресторане с коллегами. Во второй раз очередная стена пала, стоило оказаться в таком алкогольном опьянении, когда картинка перед глазами плывет, а вместе с ней и мысли превращаются в густую разносортную кашу, из которой выловить что-то стоящее практически невозможно. И третий раз приходится на шаг прямиком в пропасть, принятие собственного бессилия перед чужим теплом. Ему хочется целоваться, хочется трогать, он каждой клеточкой тела впитывает возбуждение, бесконтрольное рвение к телу Арса. Щетина колется, царапает, оставляет раздражение, в том числе в уголках губ, но это не имеет никакого значения, стоит арсеньевой руке сжать шею Антона. Тело дрожит, нижняя губа старшего оказывается меж чужих зубов, а по комнате раздается хриплый стон.       Конечно, ему нравится.       Антону нравится, когда перекрывают кислород, когда шею не выпускают из тисков, да так сильно, что ладоням требуется хвататься за покрывало в попытке удержать сознание в трезвости и здравии. Получается неплохо до момента, пока Арсений не разрешает Антону дышать.       Вновь стон.       Громкий, развязный, тлеющий на губах.       Губы сминаются, умываются слюной одновременно двух человек, соревнуются в степени допустимого: когда один открывает рот шире и вытаскивает язык, другой тут же подхватывает, начиная жадно сосать упругую мышцу. Мужчины ускоряются, дышат через раз, руками шарят под одеждой друг друга, не в силах преодолеть барьер. Развлечение на пьяную голову перетекает через русло реки Безумная Молодость, становится страшно, перспектива возможных ошибок перекрывает кислород, лишает мобильности, связывает руки и ноги, вот только Антон и Арсений рады обездвиживанию.       Разум простреливает осознание собственной беспомощности перед лицом похоти. Им нравится, и им стыдно. У обоих члены пульсируют, на головках размазывается предэякулят, на яйца давит плотная ткань нижнего белья, но ни за что никто не признается в неконтролируемом желании мужского тела. Общественная давка не имеет значения, когда вокруг концентрация людей, полюбивших собственный пол, возросла до колоссального уровня, однако в свой устоявшийся график вписать горячего пьяного коллегу получается с трудом. Апокалипсис размером с теннисный мячик Антон переживает, проводя кончиками пальцев по шее Арсения, не желая продолжать, стремясь отстраниться, но тело давно отказалось слушаться в пьяной неге, томящейся на медленном огне меж двух сердец.       Тело жаждет. У обоих в жизни достаточно секса, достаточно ласки, и происходящее не относится к стремлению утолить голод, вот только от осознания вдоль позвоночника бегут мурашки. Они хотят не «вообще», а «конкретно». Конкретно эти губы, конкретно эти руки, конкретно эти языки, эти голоса, эти стоны и эти уверенные движения, помогающие Арсению лечь на спину, а Антону нависнуть сверху, упираясь ладонями об кровать. Оказавшись в горизонтальном положении, никто не может сопротивляться, для каждого здравомыслие теряет любой смысл в момент, когда до чужого тела становится до смешного легко дотронуться. Протяни ладонь – мощный разряд тока пронзит насквозь.       В бесконечности нежной дружеской привязанности рождается претенциозность, в чем искренность разбивается о судорожное желание быть, а не казаться желанным. Рушатся стены, рушатся рамки, рушатся принципы, и Антон рушится в объятиях. Нельзя контролировать естественную реакцию организма, как нельзя ускориться или замедлиться в чужих руках, поэтому остается язык, мажущий по шее, губы, захватывающие бледную кожу, бедра, расставленные шире обычного, потому что невозможно терпеть трение плотной ткани о крепко стоячий член. Запретность возбуждает каждого: они не могут таким заниматься, не могут впиваться друг в друга, для них сцена — кровать, импровизация — лучше секса, они — коллеги, и не более.             Заходить дальше положенного чревато, и это пьянит хлеще любого вина. Антон облизывает мочку уха, прикусывает, добиваясь шумного выдоха из чужих уст. Ласкать мужское тело странно: будто себя трогаешь, но от прозрачной ясности быстрее взять контроль над происходящим не получается. Хочется сжаться до размеров атома, чтобы чувствовать меньше, скулить тише, просить не так навязчиво, потому что от отзывчивого, чувственного и чувствительного Арсения не спрятаться, не убежать. Он гладит так, как не гладил никто, целует грубо, будто мстит за склонение к запретному, а когда ладони сжимают ягодицы Антона, ловит ртом стон младшего.       Им хорошо. Сплетаются пальцы, поцелуи сквозь улыбки заставляют чувствовать тепло в районе солнечного сплетения, и начинается этап благодарности, признаний в восхищении друг другом. Находясь бок о бок много лет подряд, привыкаешь к человеку во многих его проявлениях, но никогда не будешь готов глотать его слюни, вылизывать его рот. Антон, всегда понимающий, отзывчивый, своенравный Антон, оказывается резвым и плавящимся, когда дело касается возбуждения. Видеть его разрушенным — роскошь, Арсений благодарен возможности лицезреть происходящее.       Они делят на двоих чуть больше полутора часа, а после Антон уходит, на прощание оставляя влажный поцелуй у скулы. Ноги подрагивают, отсутствие прямого контакта отражается на лице опухшими покрасневшими губами, розовым раздражением в уголках рта, расфокусированным взглядом. Они не прикасались друг к другу, довольствуясь исключительно влажными громкими поцелуями, но оба знают, что пора заканчивать.        Что это неправильно.       Будут проблемы.       И правило воздержания работает пару недель, пока Арсений не застывает в дверях чужого номера. Его пригласили, настаивали на том, чтобы пришел, разделил вечер, а сейчас невозможно сделать вдох. Язык Арсения немеет. Язык Антона изучает чужой рот. И это не рот Попова.