Ты рядом, но так далеко

“ Ты молодец, Джонни. ”

      Карие, напоминающие летнее закатное солнце, зенки распахиваются резко, стоит руке в кожаной перчатке коснуться шелковистых волос, а мягкому, нежному голосу эхом раздаться в мыслях гения. Возможно, Джон впервые был настолько поражён, что, затаив дыхание, удивлённо хлопал глазками.       Голубые, как безоблачное небо, глаза и такого же цвета шарф, потрёпанный, в некоторых местах и вовсе порванный. Тёплая рука, осторожные касания и голос – родной, нежный, ласковый.                   Лололошка.

Его дорогой, милый, близкий... После смерти Саши учёный отдалился, закрылся от всего и всех, закопал все чувства глубоко в себе, но...этот чёртов мироходец смог разрушить все выстроенные столетиями барьеры, за которыми прятался Джон, настоящий Джон, а не его идеальный образ. Лололошка смог окружить его тёплым, трепетным коконом любви и заботы, всегда терпел его грубость и язвительные высказывания, всегда слушал его бесконечный ход мыслей, пусть и половину не понимал.

Ло был рядом, дарил необходимое тепло и не давил, когда учёный только учился делать это взамен.

“ Джон, ты такой умный, замечательный... ”

      Джон ощущает, как жар, некогда теплившийся в груди, теперь оказывается на лице, когда чужая рука перемещается на щёку, аккуратно проходясь кончиками пальцев, гладя.

“ Самый-самый лучший, умничка одним словом! ”

      Он отчётливо ощущал чужое тепло, впитывал каждое прикосновение, каждое слово. Будто Первый мироходец и не пропадал вовсе, а всегда был рядом. Гладил, успокаивал, хвалил его... Рациональная часть учёного прекрасно понимала, что всё это – нереально, очередная галлюцинация, но он давно научился отключать эту рациональность. Когда рядом Ло, знающий его слабость к похвале, то учёный позволял себе минуты слабости и уязвимости, прекрасно зная, что мироходец никак не осудит его.       — ... Просто золотце, а не мироходец, горжусь тобой, – на душе становится невыносимо, будто по сердцу прошлись ядовитым клинком. От осознания, что всё нереально. Этот голос, эти слова с поглаживаниями... Внутри всё трепещало, каждый бешеный стук сердца глухо ударялся о грудную клетку.       — Нет... – Джон говорит слишком тихо, зажмуриваясь, мотая головой, хватаясь за волосы. — Нет. Нет, ты всего лишь галлюцинация!       Смех – искренний, чистый, как цветущая, тёплая весна. А после руки вновь касаются, мягко притягивая к себе, обнимая. Джон дёргается, будто от фантомного ожога, но вскоре вместо него появляется...на удивление, живое, согревающее тепло.       — Чувствуешь? Я тут, Джонни, всё хорошо.       Тёплая рука проходится по мягким прядям, лохматя. Возникает непонятное чувство отвращения, Джон хочет возразить, но что-то внутри внезапно ломается. Он льнёт к чужому телу, дрожащими руками хватаясь за одежду, сжимая, боясь, что Лололошка может исчезнуть. А мироходец лишь хихикает да по голове гладит, утешает и нежно улыбается, пока учёный прижимается, как потерянный котёнок, ищущий тепла и любви.       — Ло... Я так скучаю...– обычно звонкий голос, на удивление, звучал теперь слабо, сломлённо. Харрис криво, скорее нервно усмехается, чувствуя, как что-то начинает щипать карие зенки.       — Джон... Но я же здесь, с тобой.

Действительно. Ло здесь. Обнимает, утешает, шепчет что-то.

                        Нет.

Это не его Ло. Это всего лишь галлюцинация. Видение. Последствие недостаточного сна.

      — Нет. Мой Лололошка – пустоголовый идиот, что побежал не туда и теперь не пойми где и когда. А ты, – голова отлипает от чужой груди, поднимая взгляд на мироходца. — Всего лишь моя галлюцинация. И я прекрасно знаю, что галлюцинации могут быть тактильными.       Чувство усталости, что преследовало учёного со дня, как он вернулся в ту самую кафешку один, обострилось сильнее. Галлюцинация притягивает уставшего мироходца ближе, склоняясь для лёгкого, невесомого поцелуя в макушку. Джон томно выдыхает, закрывая мокрые глаза.

“ Ты устал, Джон... Отдохнувшим ты найдёшь меня быстрее. ”

      Резко распахнув янтарно-карие зенки, Джон обнаруживает, что вместо Ло обнимал белую подушку. Сердце бешено колотилось, а холодный липкий пот стекал по лицу. В голове эхом разносились тихие слова Лололошки. Приподнявшись, парень касается кончиками пальцев мокрой щеки. На удивление, он плакал, что случалось очень редко, буквально пару раз. Жалкое зрелище. Прошлого Джона Дейви Харриса стошнило бы от такой картины, но сейчас было плевать.       — Мой дурачок, где же ты...?       Джон скучал. Невыносимо скучал по Ло: от глупого и чрезмерно заботливого нрава до этих нежно-розоватых губ.       Харрис обещает, как только найдёт этого дурака, то обязательно поцелует его.