по цене клетки

тело авантюрина медленно обволакивает слегка тёплая вода, дрёма приятно окутывает тело и нет смысла противиться сущности точки отправления. добро пожаловать на пенаконию, семья позаботится о вас. у бездны нет глаз, но она смотрит с каждого тоннеля трассы, каждой буковкой с размоченной в кислой луже рекламки супермаркетов, всеми переливами бензиновых разводов жадно всматривается в то, что у авантюрина за тонкими, девственно белёсыми рёбрами. и ей это нравится, даже её черти благосклонно клонят головы к вымышленной мостовой. госпожа фортуна громогласно хохочет ему прямо в уши, втайне загадывая желание и задувая свечки, лишь бы этот юнец жил дальше. разумеется пока ему есть, что предложить. в этот раз летит ставка "истина": у бездны нет глаз, но все мы оборачиваемся, когда нам не по себе. и ни одна святость и чистота заумно-выдроченных убеждений не способна заставить смотреть только вперёд. клетка из жженного сахара, выкованная специально для напуганного всмерть мальчика, давит на его неокрепшие плечи неподъёмной ношей как маленькому атланту. самое сладкое пирожное, самый грязный нимб. кусок булки и стакан уже остывшего молока — держите свою память о детстве, только не разбейтесь. мягкие как плесень крылышки едва заметно трепещут на тёплом пряном сквозняке, на пенаконии действительно каждый угол провонял радужной рвотой и пакетиками со странными леденцами. авантюрин выпивает знакомо горчащее сожаление залпом, последним в его нереальной жизни шотом, три семёрки на табло с разводами поблескивают такими же камушками, какие у него покоятся в бесчисленных кольцах. воскресенье чиркает спичкой, смотрит на неё с заинтересованностью охотника в степях с ружьём наперевес, как она догорает в его руках, как мелкий огонёк тает в пальцах, как труп спички падает к своим сгоревшим братьям. тянется за следующей. возле его ног целая неравномерная башенка, чернеющая от пепла и гари деревянная семейка спичек. воскресенье нервничает и показывает это. мольба "забери меня" остаётся лишь небольшим слоем на его сером веществе, не высказанная и поэтому насколько противная. — господин воскресенье, вам пошло бы быть богом. но ведь боги не прячутся в расписных клетках, которые передаются по наследству, в которые запихивают по наследству, богам не диктуют правила небеса и уж тем более божественные семьи. быть богом, наверное, ужасно тупо. бог — не птичка, не разобьётся, так неинтересно. тяжёлые двери, взгляды, красное, белое, сизый дым, всполохи огоньков из вычурных, отделанных золотом, зажигалок — всё это крутится перед глазами самой надоедливой, намертво прилипшей к глазницам, едкой киноплёнкой. стены несуществующего казино царапаются своим ярким алым, гости громко смеются и выкидывают на столы карта за картой, фишки высятся неравными столбиками, авантюрина всё ещё мутит, ведь в уголках глаз надоедливым остатком растекаются цветные разводы. ощущение твёрдой земли под ногами было моментально потеряно с первого шага на планету веселья (если опустить тот факт, что тут весельем и не пахнет, тут несёт дурью и другой — до смешного легальной — наркотой), но если раньше у него хватало сил и терпения на самообман, то сейчас нет. он говорит сам себе это стылое "нет" — бесполезно, подрагивающая рука сама тянется за бокалом. в конце концов, это предсказуемо: ставка на сумму с ироничным количеством нулей, безусловный и из-за этого скучный выигрыш, после которого он окончательно надерётся до той степени, что будет блевать дерьмом в своих роскошных, безнадежно кричащих "да, господин, снимающий эти квадратные метры, невозможно богат — вам такое и не снилось" апартаментах, дерущих свою бетонную и бумажную глотку о том, что в них нихуя нет кроме громкой показухи. декоративный хлам, стоящий на многочисленных изогнутых по последней моде полках, бьёт по глазам хлопушечным конфетти. здесь правило естественного отбора обречённых на дешёвую смерть написано на каждой палочке плинтуса. тем же бесконечным грёзным вечером сучка из недотёп прилипает грязной жвачкой к подошве. ханаби бесит его просто до чёртиков: она шумная, она бесконечно долго болтает, вытягивая гласные своим розовым ртом, влажные губы бесконечно кривятся в скошенной презрением улыбке. её глумливое мерзкое хихиканье отдаёт такой концентрированной желчью, что авантюрин невольно прикрывает глаза и мысленно представляет её размозженное тело в вымышленных клумбах ближайшего вымышленного небоскрёба. здесь всё ненастоящее, искусственно сладкое, но ханаби, к его большому сожалению, не является галлюцинацией или же ядовитым последствием приторных коктейлей. её скачущая, искажённая, преломлённая тень вьётся шнурком подле него, заставляя одергивать руки. честный господин авантюрин одаривает её лёгкой улыбкой и кривой поддевкой — мелкая шлюшка, ты только не вслушивайся, тут всё равно всё слишком сладко-приятное, чтобы в итоге оказаться реальностью. пенакония, этот сладчайший миг, эта нужная и нежная иллюзия. пенакония — мир, где можно спать с окнами и дверьми, открытыми нараспашку. это страшный мир с молитвой нараспев "семья по-за-бо-тит-ся о вас". мальчишка всё ещё пытается удержать этот мир в собственных ладонях в одиночку. ради вас. здесь и прямо сейчас. только не оборачивайтесь, даже если хочется, даже если это всё, о чём вы способны думать на данный момент, даже если вы обязаны обернуться. как бы авантюрин не хотел тосковать по прошлому — прошлое обвивалось, обвивается и, вероятно, будет обвиваться на его шее ближайшее навсегда — он не тоскует. смерть всего и всех на мертвой выженной земле, где вместо ручейков грязной мокрой глины были реки грязной мокрой крови. теперь же там нет и этого. всё ушло, растворилось в едком дыме — устья ссохлись, кисельные берега слиплись, всё и все сгорели до тла. вместо низких сухих трав теперь земля покрыта пеплом людских тел. какавача, отголосок какавачи, остатки какавачи спрашивают, стоя посреди кабинета в глубине бесконечного лабиринта номеров отеля грёз — "вы что, гадаете?". так наивно и чисто. сотрудник кмм, один из каменных сердец обворожительно улыбается и с явным вызовом выплёвывает: — погадайте и мне. раз мы на пенаконии, то развлеките меня, семья. воскресенье с мягкой улыбкой тычет в трещину пальцем, на этот раз не прикрытым тканью перчаток, на обычном стеклянном шаре, поддевает небольшой скол краешком ногтя. — желание гостя — закон, — рука тянет шарик на лучик луны из окошка, — вы, пожалуй, не подохнете в грязи. ты подохнешь, будучи грязью, являясь грязью, так от нее и не отмывшись дорогущими маслами с сандалом и шампунями премиум класса со всеми видами лилий и роз, в элегантной светленькой упаковочке. подохнешь там, где больше всего боялся — там, откуда не выбрался, тем, от кого тянуло вывернуться наизнанку в ближайшей уборной. последняя пылинка — точнее человеческая жизнь — истлевшей в вони пожаров и смраде гнилых тел, последний представитель мёртвой нации корчится на полу, хватаясь за позолоченные пуговицы рубашки и пытаясь остановить поток крови. у какавачи она смешана с серым песком и мусором, у авантюрина — забавно, в песке тоже можно найти маленькие самородки. дьявол в бархате будет похоронен в золотом гробу, с неуместно яркими цветами вперемешку с павлиньими перьями, в его могилу будет насыпана парочка мешков с драгоценными камнями, до ужаса смешное количество гостей будет капать своей выстраданной парочкой слёзок на его могилу, которая опустеет и забудется сразу же после этого последнего празднества. шар медленно катится по ледяному деревянному полу, натыкается на ножку книжного шкафа и окончательно превращается в осколки. добро пожаловать на пенаконию, семья позаботится о вас.