Прах наших звёзд

Лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые бархатные шторы, рисовал причудливые узоры на мраморном полу спальни. Нарцисса Малфой лежала на огромной кровати с балдахином из серебристого шёлка, её стройное тело содрогалось от беззвучных рыданий. В руках она сжимала последнее письмо от Драко - единственную нить, связывавшую её с внешним миром. "Дорогая мать, - писала рука её сына, - мы с Асторией окончательно обосновались в Париже. Купили квартиру на Монмартре - помнишь, ты всегда любила этот район. Я устроился помощником к министру магического наследия, а Астория..." Нарцисса не стала дочитывать. Её пальцы сжали пергамент так сильно, что он смялся. Драко - её мальчик, её единственный свет - теперь жил своей жизнью за границей, вдали от позора, который принесло их имя. Астория Гринграсс... Эта девушка была хорошей партией, но как же больно было осознавать, что даже собственный сын предпочёл бежать, оставив её одну в этом проклятом поместье. Она бросила письмо на ночной столик, где рядом лежала последняя фотография из Азкабана. Люциус. Её муж, некогда гордый и величественный, теперь выглядел измождённым стариком. Только раз в месяц ей разрешали видеть его - пятнадцать минут под бдительным надзором стражников. В последний раз он даже не смог говорить - просто смотрел на неё пустым взглядом, его некогда роскошные волосы стали грязно-серыми, а руки дрожали от слабости. "Как низко мы пали..." - прошептала Нарцисса, чувствуя, как по её щекам катятся новые слёзы. Часы на каминной полке пробили час ночи. Она встала, её босые ноги коснулись ледяного мрамора. Подойдя к окну, Нарцисса откинула шторы. Лунный свет омыл её измождённое лицо, подчеркнув морщинки усталости и седину в некогда безупречных золотистых волосах. "Что если бы..." - её мысли прервал собственный стон отчаяния. Она представила, как всё могло быть иначе. Если бы Белла... её Белла... не последовала за этим безумцем. Если бы Люциус не совершил тех ошибок. Если бы Драко не стыдился собственной матери. Её пальцы впились в подоконник, когда перед глазами всплыли воспоминания детства. Три сестры Блэк: Беллатриса с её яростной страстью, Андромеда с её тихим бунтом... и она, Нарцисса, всегда стоявшая между ними. Как же они смеялись тогда, как делились секретами в тёмных коридорах Хогвартса... "Меда..." - имя сорвалось с её губ само собой. Она тут же закусила губу, почувствовав приступ гнева. Даже сейчас, после всего, её гордыня не позволяла сделать первый шаг. От бессилия Нарцисса ударила кулаком по стене, но даже боль в костяшках не могла заглушить душевную муку. Её взгляд упал на колдографию на каминной полке. Три гордые фигуры в мантиях Слизерина: Беллатриса с горящими глазами обнимала её за плечи, а Андромеда стояла чуть в стороне, её взгляд устремлён куда-то за рамки снимка. Нарцисса дрожащими пальцами взяла фоторамку. "Что же ты с собой сделала, сестра?.." - её голос звучал хрипло. Стекло рамки запотело от её дыхания. "Как мне жить теперь, когда весь мир презирает нас? Когда даже собственный сын..." Она не договорила, чувствуя новый приступ рыданий. Опустившись перед камином, Нарцисса сравнивала лица на фотографии. Поразительное сходство - те же высокие скулы, гордый постав головы... но какие разные судьбы. Андромеда, изгнанная за любовь к магглорожденному. Беллатриса, погибшая за безумные идеалы. И она... Оставшаяся одна. Внезапно громкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Кто мог... В такой час... "Кто там?" - её голос прозвучал резко, но с заметной дрожью. "Гермиона Грейнджер. Мне нужно поговорить с вами... об Андромеде Тонкс." Нарцисса замерла. Сердце бешено забилось в груди. Грейнджер? Здесь? Сейчас? Её пальцы непроизвольно сжали подол ночной рубашки. "Войдите," - наконец выдавила она, быстро вытирая слёзы и поправляя волосы. Какой бы ни была причина этого визита, Нарцисса Малфой не позволит никому - уж темнее этой девчонке - видеть её слабость. Дверь медленно открылась... Тени плясали по стенам, словно живые существа, подхваченные неровным дыханием пламени в камине. Гермиона стояла на пороге, ощущая, как капли дождя с её мокрой мантии падают на полированный паркет — каждый удар о дерево отдавался в висках ровным, методичным стуком, будто отсчитывая последние секунды перед чем-то неизбежным. Воздух был густым от аромата жасмина и чернильной сурьмы — терпкого, с нотами старинного пергамента и расплавленного воска, смешанного с едва уловимым запахом окисленного серебра, что витал над фамильными реликвиями Малфоев. Нарцисса не повернулась сразу. Её силуэт, вычерченный лунным светом на фоне дождя за окном, казался нереальным — слишком хрупким для этой мрачной комнаты, слишком живым среди этих каменных стен, хранящих шепоты поколений. Когда она наконец обернулась, свет скользнул по её лицу, высвечивая едва заметные следы слёз, застывшие, как иней на стекле — недавние, но уже ставшие частью этой вечной маски. — Вы пришли говорить об Андромеде? Голос её был похож на звук разрываемого шёлка — мягкий, но с опасной неровностью по краям, будто за этой показной холодностью скрывалась буря, готовая вырваться наружу. Гермиона почувствовала, как ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание. В этот момент её рука задела массивный серебряный подсвечник — холодный металл впился в ладонь, острая боль пронзила кожу, и тёплая кровь выступила алой росой, скатившись по тонким линиям судьбы на её запястье. Нарцисса вздрогнула всем телом, будто удар пришёлся по её собственной плоти. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на безупречной коже — словно зеркальное отражение раны Гермионы. Они замерли так — связанные невидимой нитью боли, — и воздух между ними стал густым, как застывающая кровь, наполненным статикой незавершённого заклинания, что вибрировало в пространстве, заставляя пламя в камине неестественно выгибаться. Когда пальцы Нарциссы наконец коснулись её раны, Гермиона ощутила странное тепло — не то, что исходило от камина, а что-то более глубокое, идущее изнутри, как будто сама магия Малфоев отвечала на её кровь. Её кожа под этими прикосновениями словно оживала, каждая клеточка трепетала, будто попав под дождь после долгой засухи. Пальцы Нарциссы — такие утончённые, с безупречным маникюром, но с едва заметными шрамами от давно забытых порезов — дрожали едва заметно, как листья на ветру перед грозой, выдавая внутреннюю бурю. — Какая нелепость, — прошептала Нарцисса, но её дыхание стало неровным, прерывистым, когда она прижимала к ране кусочек шёлка, пропитанный розовой водой с ароматом персиков и миндаля. Запах смешался с железным душком крови, создавая странный, почти интимный кокон вокруг них, отрезая от остального мира — будто в этой комнате, в этот момент, существовали только они две. Гермиона не могла оторвать взгляд от её лица. Зрачки Нарциссы расширились, поглощая голубизну радужек, превращая глаза в бездонные колодцы, в которых отражалось пламя камина — и её собственное отражение, искажённое и всё же узнаваемое. В этот момент она почувствовала головокружение, будто стояла на краю пропасти, готовая шагнуть в неизвестность, и это ощущение было одновременно пугающим и пьянящим. — Она передала мне кое-что для вас, — выдохнула Гермиона, наблюдая, как мышцы на лице Нарциссы напряглись, а её ноздри слегка расширились. — Письмо. Говорит, вы поймёте, о чём оно... Тени в комнате словно сгустились, поползли по стенам, будто живые, а пламя в камине погасло на мгновение, оставив их в почти полной темноте, освещённой только бледным лунным светом. Нарцисса замерла, её пальцы, только что такие тёплые на коже Гермионы, вдруг стали ледяными, а губы побледнели, сжавшись в тонкую линию. — Отдайте. Её голос раскололся на два регистра — высокий, почти детский, и низкий, хриплый от сдерживаемых эмоций, — а в углу рта задергался маленький мускул, выдавая внутреннюю борьбу. Гермиона медленно достала из кармана пожелтевший конверт с надписью «Цисси» знакомым размашистым почерком — почерком, который нельзя было спутать ни с каким другим. Нарцисса вырвала его так резко, что уголок бумаги оставил царапину на ладони Гермионы, и в тот же миг вскрикнула — коротко, невольно, — будто бумага обожгла её пальцы. Её веки задрожали, а по спине пробежала видимая дрожь, когда она прижала письмо к груди, будто это была последняя нить, связывающая её с чем-то настоящим. — Вам пора. Но прежде чем дверь закрылась, Гермиона успела заметить, как губы Нарциссы задрожали, а её пальцы сжали письмо так крепко, что костяшки побелели. В последнем луче света, пробивавшегося через щель в дверь, она увидела, как одинокая слеза скатилась по идеальной щеке, оставив блестящий след, словно дорожку из бриллиантовой пыли. А в спальне, когда эхо шагов затихло, Нарцисса разжала кулак, глядя на капли крови, оставшиеся на её ладони — не её собственной, но ставшей частью её в этот странный, невозможный вечер. И только зеркало в углу комнаты, окутанное тенями, видело, как её плечи содрогнулись в беззвучном рыдании, когда она наконец распахнула конверт, будто открывая дверь в прошлое, которое никогда не отпускало. Дубовая дверь с резными змеиными ручками оказалась теплее, чем ожидала Гермиона. Её ладонь прилипла к полированному дереву, когда из-за двери донесся звук, от которого сжалось сердце — хриплый, надорванный стон, будто у кого-то вырывали душу живьем. Дверная ручка — массивная, в виде переплетённых серебряных змей — холодно блестела в лунном свете, когда Гермиона невольно сжала её, не решаясь ни войти, ни уйти. Щель под дверью пропускала полоску света, где танцевала пыль. Гермиона опустилась на колени, и её дыхание оставило запотевшее пятно на тёмном дереве. То, что она увидела через зазор, заставило кровь застыть в жилах. Нарцисса сидела на краю кровати, держа перед собой лист пергамента дрожащими руками. Её обычно безупречные волосы спутались, как будто она несколько раз бегала пальцами по ним. А её губы — её всегда такие надменные губы — беззвучно шевелились, повторяя слова из письма. "Дорогая Цисси, — разобрала Гермиона первые строки, — если ты читаешь это, значит, я уже не смогла прийти сама. Врачи называют это маггловским словом "лейкемия". Наши зелья бессильны, а их лечение... Оно отнимает последние силы." Капля упала на пергамент, растеклась по словам "последние силы". Потом ещё одна. Нарцисса не вытирала слёз, позволяя им падать на послание, словно надеясь, что они смоют страшные слова. "Я прошу лишь об одном — познакомься с Тедди. Он так похож на Дору — те же веснушки, та же привычка морщить нос, когда думает. И в нём есть что-то от Беллы — этот огонь во взгляде, когда он чем-то увлечён." Нарцисса вдруг сжала письмо так сильно, что бумага затрещала по складкам. Её плечи дёргались, но звука не было — лишь прерывистое, хриплое дыхание, похожее на предсмертные хрипы. "Я не прошу прощения. Не жду, что ты сможешь забыть всё, что было. Но он — последняя часть меня. И последняя часть нас троих. Тех девочек, что когда-то..." Текст обрывался, будто Андромеда не нашла слов или не успела дописать. Внизу стояла лишь одна фраза: "Он знает, что у него есть тётя Цисси." Гермиона почувствовала, как по её щеке скатывается слеза. Она не осознавала, когда начала плакать. Перед ней была не надменная Нарцисса Малфой, а просто женщина, потерявшая сестру — пусть и не на смертном одре, но в болезни, которая медленно уносила её. Когда Нарцисса подняла голову, их взгляды встретились сквозь щель под дверью. Синие глаза, полные такой первобытной боли, что Гермиона физически почувствовала её в собственной груди. Никакого гнева, никакого презрения — лишь обречённое понимание, что её увидели в самый незащищённый момент. Рука с письмом опустилась. Губы дрогнули. — Войдите, — прошептала Нарцисса, и её голос звучал так, будто она глотала битое стекло. — Раз уж вы... всё равно видели. Гермиона толкнула дверь (дубовую, тяжёлую, с серебряными змеиными ручками, холодными под её пальцами) и переступила порог, чувствуя, как между ними что-то необратимо изменилось. Воздух в комнате пахнет солью от слёз, жасмином и чем-то горьким — возможно, разбитыми надеждами. Нарцисса не пыталась вытереть лицо. Она просто сидела, держа перед собой измятое письмо, её ногти (обычно такие ухоженные) оставили на нём маленькие полумесяцы. — Она умирает, — сказала она просто, и эти два слова прозвучали как приговор. — А я... я даже не знала, что она болела. Гермиона медленно опустилась на колени перед ней, не касаясь, просто находясь рядом. Впервые за всё время она не знала, что сказать. Поэтому просто протянула второй конверт — тот, что предназначался для Люциуса. — Возьмите, — прошептала она. — Андромеда... Она дала мне два письма. Нарцисса посмотрела на конверт, потом на Гермиону. В её глазах читался немой вопрос: сколько ещё боли может случиться за одну ночь? Где-то за окном завыл ветер, и тени на стенах снова зашевелились, будто призраки прошлого собрались здесь, чтобы стать свидетелями этого странного перемирия между врагами. Перемирия, скреплённого не кровью, а слезами. Нарцисса взяла второй конверт дрожащими пальцами. Серебряный нож для вскрытия писем (всегда лежавший на её туалетном столике) вдруг показался ей слишком холодным, слишком бездушным для этого момента. Вместо этого она провела ногтем по восковой печати — тёмно-синей, с оттиском фамильного герба Блэков. — "Люциусу", — прошептала она, и имя зазвучало странно на её устах — будто она вдруг вспомнила, что у него есть имя, а не только титул. Конверт раскрылся с тихим шорохом. Нарцисса развернула пергамент, её глаза пробежали по первым строчкам — и вдруг губы её задрожали сильнее. — Она... она пишет ему как старому другу, — голос Нарциссы звучал сбивчиво, будто она не могла решить — возмущаться этому или удивляться. — "Люциус, если ты читаешь это, значит, Цисси позволила тебе вернуться домой..." Гермиона, не решаясь нарушить момент, осторожно опустилась на край кровати. Старинное дерево под ней слегка скрипнуло, но Нарцисса, кажется, даже не заметила. Она продолжала читать, и с каждым словом её плечи становились всё менее напряжёнными, будто какая-то тяжесть наконец начала отпускать. — "Тедди — мой внук. И он же — последний наследник дома Блэк по женской линии. Я прошу тебя — когда придёт время, научи его тому, чему когда-то учил Драко. Как вести себя в нашем мире. Как выжить в нём." Нарцисса резко подняла глаза, и в них читалось что-то дикое, почти паническое. — Она... она просит Люциуса... — её голос сорвался. — После всего... Гермиона не удержалась — её пальцы сами потянулись и легонько коснулись запястья Нарциссы. Кожа под её пальцами была неожиданно тёплой, а пульс — бешено быстрым. — Она знала, что именно он сможет защитить мальчика, — тихо сказала Гермиона. — Даже если... даже если вы с ним больше не... Нарцисса резко вдохнула, и вдруг — неожиданно — рассмеялась. Это был странный, надломленный звук, больше похожий на рыдание. — О, Меда... — она уронила голову на руки, и её золотистые волосы рассыпались по пергаменту, как живая завеса, скрывающая её лицо. — Даже умирая, ты находишь способы всех переиграть... Гермиона не знала, что сказать. Поэтому она просто сидела рядом, её бедро почти касалось бедра Нарциссы через тонкую ткань ночной рубашки. Она чувствовала, как та дрожит — мелкой, едва заметной дрожью, как осиновый лист на ветру. Луна за окном скрылась за тучами, и комната погрузилась в полумрак. Только камин освещал их теперь — двух женщин, сидящих на краю кровати, связанных странной, хрупкой нитью понимания. Нарцисса первой нарушила тишину. — Вы... вы знали? — её голос был хриплым. — Что она... Гермиона покачала головой. — Я знала только, что она болеет. Не знала, что... — она запнулась. — Она говорила, что хочет, чтобы Тедди знал свою семью. Всю семью. Нарцисса медленно выпрямилась. В свете камина её лицо казалось высеченным из мрамора — красивым, но безжизненным. Только глаза выдавали бурю внутри. — Он... он похож на них? — она спросила так тихо, что Гермиона едва расслышала. — На Дору? Да. А когда злится... — Гермиона осторожно улыбнулась. — У него такие же глаза, как у Беллатрисы. Нарцисса закрыла глаза, и ещё одна слеза скатилась по её щеке. — Боже... — она прошептала. — Что же мы натворили, сестра... Гермиона не ответила. Она просто сидела рядом, чувствуя, как странное спокойствие наконец опускается на комнату. За окном дождь стих, и только редкие капли постукивали по стеклу, словно прощаясь. Нарцисса вдруг повернулась к ней — и в её глазах читалось что-то новое, чего Гермиона никогда раньше не видела. Не гнев. Не ненависть. Смирение. — Спасибо, — сказала Нарцисса так тихо, что это могло быть игрой света. — За то, что принесли письма. И в этот момент Гермиона поняла — что-то между ними действительно изменилось навсегда. Где-то вдали пробили часы — три глухих удара. Ночь шла на убыль, но в этой комнате, в этом странном перемирии, время словно остановилось.