Не по ошибке...

Владислав всегда ощущал себя мерзким, не таким, инородным. Эта отчуждённость, инаковость представлялась молодому человеку лохматым, клыкастым чудовищем, перманентно висящим на спине и готовым при любом подходящем случае сдавить шею, грудную клетку — все, до чего только может дотронуться. Чудовище было с Владиком, и когда уворачивался от потертых кроссовок бухого папаши, в перерывах между ударами называющего его «ублюдком» и «главной их с матерью ошибкой»; и когда, понуро стоя перед огромным в тридцать человек классом, выслушал от престарелой вонючей математички высокопарные тирады о том, что из него может вырасти, пожалуй, только пьяница и уголовник; и когда — нет, не видел, — кожей чувствовал презрительные взгляды ухоженных, модно одетых одноклассниц, конечно же, неспособных понять, что батя тащит из дома все, что можно пропить — а значит, о покупке какой бы то не было приличной новой одежды не может идти и речи… Годы прошли, унылый Луганск сменился веселой, никогда не засыпающей Москвой; убогие тряпки — более крутыми и люксовыми вещицами; айфон появился даже какой-то последней охуенной модели, но чувство брезгливого отвращения к себе никуда не исчезло: оно душило, мерзкими лапами обнимало чернокнижника со спины, умоляя «валить и не позориться нахер» когда он осмелился явиться на кастинг двадцать второго сезона «Битвы экстрасенсов». Оно злобно хихикало, множилось, разрасталось до немыслимых, катастрофических размеров, когда Влад проходил свои первые, оказавшиеся охуеть какими сложными испытания. Оно грызло, в кровь расцарапывало душу, едва ли не умоляло взять табуретку и снова полезть в петлю, когда Череватый читал говнореки хейтерских комментариев, стремительно превращающиеся в моря и едва ли позволяющие углядеть за собой горы очень даже нехилой поддержки тех, кто действительно смог увидеть в нем практика, экстрасенса… Да хотя бы просто человека! Торжественное башаровское «Максим, эта «Синяя Рука» — ваша!» практически выбило табуретку из-под ног и сравняло небо с морем — Череватый с трудом теперь помнит, что помогло ему выжить тогда — и даже пойти в двадцать третий, не обещающий ничего шибко радужного сезон. «Поляна» встретила молодого человека без особого энтузиазма: но он и не ставил задачи понравиться этим «ряженым» чмошникам, большую часть которых давно и верно ждёт сумасшедший дом. Владислав точно знал, что пришел за победой — и на этот раз никакие хейтеры, никакие деды, ныне хлебающие баланду на зоне, не помешают ему забрать главный приз. Тем более в этот раз конкуренцию ему, по сути составляли одни только женщины — сражаться с которыми будет куда проще и… приятнее, чего уж греха таить. — Эту просто подпортим, — решительно указал на левый край шеренги чернокнижник, ощущая силу недюжинную, весьма заинтересовавшую его бесовского друга. — Имени еще не знаю пока… — Ангелина, — уверенно сделала шаг вперед женщина — красивая, хоть и видно, что значительно старше него самого. — Лопату я тебе дам, мой дорогой… — У меня есть подарок для вас, — улыбаясь в предвкушении будущей пакости, молодой человек воодушевлённо направился к женщине, понимая, что, скорее всего, непременно пожалеет о содеянном. Пожалеет точно — он не сомневался уже нисколечко, дерзко и эффектно пуляя в Ангелину могильной землей, совершенно неожиданно получая в ответку не истерику и посыл «ко всем чертям собачьим», а грудной, обволакивающий, совершенно точно ведьминский смех — и землю, которую женщина поспешила немедленно «возвратить» обратно. «Ух ты, блять, какая!» — скорее восхищённо, нежели возмущенно подумал Череватый, почти ожидаемо уже улавливая в насмешливых болотных, чарующе-дьявольских глазах непримиримый, чувственный, не сравнимый по своей яркости с выпадами других «соперников» вызов. «Переиграй меня, чернокнижник. Если, конечно, получится». И у Владика получалось — с переменным успехом, правда. Можно сказать, они с Изосимовой не уступали друг другу — по количеству белых конвертов да и говна, поочередно выливающегося на трансляциях. Впрочем, Владислав не считал собственные «каки» чем-то слишком уж оскорбительным — может потому, что действительно не таил в них зла. Может потому, что по-другому общаться просто не умел — а уж с женщинами — тем более. А может потому, что молодому человеку, точно воздух были необходимы такие же колкие, забавные, взрывные «ответки» Изосимовой — также несущие в себе совсем не стремление обидеть по-настоящему, а… Но думать об этом загадочном «а» было слишком, слишком уж страшно. И Череватый не парился. Он просто участвовал в проекте, жил и наслаждался моментами их «пылких взаимоотношений», к удивлению своему замечая, что родной уже, до костей глодающий душу звереночек притаился в сторонке, молчаливо и одобрительно наблюдая за дальнейшими действиями чернокнижника. Удивительно, он не проявился даже тогда, когда эта красивая строгая женщина, как мальчишку отчитывала его за «порчу», якобы сделанную Елене Ивашиной. Не проявился он и в том полуразрушенном здании, когда Владислав пытался перекрыть дороги самой Ангелине в решающем «поисковом» испытании. Он оскалился, сдавил его шею тяжёлыми мощными лапами лишь в день объявления победителя. Тогда Череватый впервые, кажется, увидел Изосимову другой. Отстраненной. Холодной. Ненавидящей — ядовито, по-настоящему, без прикрас. Только вот, за что?.. — Я считаю, Владислав, что после того, как ты поливал меня говном в этих… эфирах, брать цветы будет как-то неправильно, — слова хлестали — били по лицу порывами сурового северного ветра. Лучше б пощёчину залепила, ей-богу! Он отшучивался, пытался что-то отвечать, приводил какие-то даже вполне справедливые аргументы. Нет. Ангелина упорно не хотела ничего слышать, бесконечно ёрзая на своём «королевском» стульчике, верно думая о том, как бы задеть, ударить его побольнее. Череватый не узнавал, не узнавал ее совсем, ощущая, как ожившая только-только душа вновь сочится, капает кровью — слыша в своей голове до боли знакомые, пьяные выкрики об аборте, который должна была непременно сделать его мама — двадцать семь лет тому назад. Ну его нахуй! Лучше бы сделала! Не сидел бы, не мучился там тогда. Не стоял бы в этом ебанном готическом зале, держа в руках тот проклятый выстраданный приз, больше всего на свете желая провалиться вместе с ним сквозь землю — под карающим взглядом все тех же болотных, красивых до одури, полных слез и вполне оправданной ненависти. Эта ненависть окутала все его существо плотным чудовищным коконом. Эта ненависть била, топила в алкоголе, убивала день за днем — ведь, судя по постам и комментариям Ангелины, она продолжала злиться. Она не могла простить. А значит, не мог простить и он. Ее — за глупость несусветную, пустую, доходящую до абсурда почти. Себя — за то, что боли причинил ей столько, пусть не нарочно совсем. За то, что вновь оказался не в то время и не в том месте. За то, что папаша все-таки был прав — но почему-то, сука, не соизволил тогда добить его до конца… Слава Анатолию, он как-то дотянул до «Битвы сильнейших». Не мог не дотянуть. Ведь знал, что ТНТ затевает какой-то мега-крутой эзотерический проект. Ведь наделся — как последний дурак надеялся, что встретится там с ней — но проебался, что, наверное, к лучшему. Сложно, крайне сложно было бы наладить отношения в подобных условиях — тем более, что цветущей, залечивающей раны весной в его «личку» постучалась одна очень добрая весть. «Ангелина похвалила вас в своём посте!» — воодушевлённо сообщила одна из его благодарных фанаток, прикрепив ту самую запись со стены колдовки. Запись, которая в одночасье взрастила за спиной широкие мощные крылья. Запись, которая заставила мир обрести, казалось, навсегда утерянные яркие краски. Запись, которая, без преувеличения вернула чернокнижника к жизни — в который обещали царить не только серость и мрак самобичеваний… Конечно же, Владислав поблагодарил ее в комментариях. Конечно же, Владислав написал ведьме в личку — положив начало их старому доброму флиртующе-стебному, но теперь куда более теплому и откровенному общению. Они общались долго, насыщенно, можно сказать взахлёб — по переписке, по телефону, по видеосвязи. Владислав, кажется, нет, не ходил по земле — буквально летал на крыльях, только вот чем больше «дозы» своей драгоценной бабоньки он получал, тем отчетливее понимал, что душа жаждет чего-то значительно большего. Но сама Ангелина не торопилась встречаться с ним очно, ссылаясь на занятость и извечную усталость от переездов из столицы в столицу. Заявиться просто так к ней на порог казалось слишком уж из ряда вон выходящим — адреса он не знал, да и как объяснил бы женщине цель своего визита?.. Он себе объяснить бы не смог, наверное — впрочем, кому он пиздит? А монстр за спиной сопел, царапался, и грозился вновь утащить молодого человека в свое депрессивное черное царство, но Череватый не сдавался. И он придумал — хоть это было долго, хитровыебанно и сложно, наверное. Благо, до Йошкар-Олы, где должен был проводиться какой-то ебанутый, но столь важный для колдовки форум, всегда летают самолёты. Благо, в те дни у парня не предполагалось никаких съемок — спасибо организаторам «Битвы» и его менеджерам, иногда способным творить чудеса похлеще Толиных. В здании огромного Дворца Культуры было шумно, душно и странно. Неловко — безумно неловко стоять среди суровых, увлеченных этнографией марийцев с идиотским букетом лилий и полнейшим непониманием того, где искать здесь эту чертову Изосимову. Но Толя не просто так на плече у него сидит. Толя всегда поможет — даже если и сам чернокнижник не сдвинется с места почти, бесконечно выискивая в толпе до боли знакомую, статную фигуру. — Владислав?! — он поворачивается и тотчас же тонет в глазах — болотных, ошарашенных, искрящихся нежным, незнакомым ранее, светом. — Какая неожиданная встреча, Ангелина! — прикладывает руку к подбородку Череватый, в сотый раз признаваясь себе, что, кажется, нихуя не умеет врать. — Можно сказать, приятная даже… — А ты чего тут делаешь? — кажется, в сказку о пылкой любви к марийской культуре она не поверит — судя по взгляду, уже внимательно изучающему лилии. — Черт с вами, держите! — не дарит — сует почти в руки, ощущая, как та же ебучая сила подкрадывается вплотную, обвивает все тело, заставляя непослушные руки бить по нему, хлестать, точно сбросить пытаясь. — Владислав, это что такое? — хочется убежать. Броситься, куда глядеть глаза, роняя тапки и последние остатки самоуважения. Все равно ведь не примет. Все равно ведь задушит его зверь — как петля, что однажды помиловала. — Я не… — под ноги себе смотрит, на ботинки — кожаные, бренда крутого какого-то там. Слова в горле тают, не находятся. Плавятся — в этом чудовищном пекле — коим душа его стала, силы все утратившая и наружу рвущаяся — неуместными блядскими каплями, совершенно непростительными мужчине. — Простите, я не знаю, зачем затеял все это, — а голос дрожит-то, сука. Надо было сразу рвать когти, не раздумывая. Малодушно, но всяко лучше, чем вот так вот позориться — перед человеком, не безразличным ему далеко — и скрывать сие от себя уже не имеет смысла. — Господи, ты плачешь что ли? — блять. Заметила. Теперь вот точно можно могилу себе копать — или пусть закатывают в бетон прямо здесь! «Дурак ты, дурак — скалится, усмехается зверь. — Сам все испортил опять, дубина». — Ай! — отмахивается — и порывается уйти. Но Ангелина не позволяет. Она буквально хватает его за руку — не дернуться, не вырваться никак. Она в мгновение ока заключает молодого человека в объятия — пламенные, безудержные, долгожданные — настолько, что теперь невозможно поверить. — Миленький мой, дорогой мой… — руки по спине гуляют, прохаживаются — сбрасывая, скидывая с нее мерзкие конечности монстра — все, до единой. Тому ничего не остается теперь, кроме как с истерическим визгом повалиться на землю, в конвульсиях содрогаясь предсмертных. Он это чувствует, знает. И безумно хочет поверить — ведь грудной, извечно требовательный и суровый голос женщины льётся в уши заботливой смеющейся речкой. Ведь ее чувственные, мягкие губки сладко, поочерёдно целуют его щеки, влагу с них убирая нечаянную, позорную. Ведь ее чистые, глубокие, так незнакомо и щемяще нежные очи действительно рады видеть чернокнижника — и это стоит пройденного в полтора года пути. — Пойдем, пойдём, мой хороший, — мягко гладит по спине и уводит. К выходу из этого душного, опостылевшего здания. К долгим, насыщенным прогулкам по улицам этого старинного, реально обалденного города. К единственному, неповторимому и совершенно неоспоримому счастью — в котором он никогда не будет чувствовать себя мерзким, одиноким, никчёмным — пришедшим в этот мир напрасно и по чьей-то ошибке…