Ты не бессмертный, Тера.

Мал снова стоял в коридоре, босыми ногами на холодном полу, сжимая в пальцах телефон. Он глядел на тёмный экран, как будто от того, загорится ли на нём уведомление, зависела его жизнь. Сердце стучало где-то в горле, тяжело и глухо, отдаваясь эхом в полной тишине. За окном давно наступила ночь, стрелки часов перевалили за полночь, но Теры всё не было. Ни звонка. Ни сообщения. Ни одного проклятого слова. Он снова открыл переписку. Их чат. Когда-то живой, наполненный глупыми шутками, сердечками, голосовыми с сонными голосами… А теперь — мрачная хроника его тревоги. Строчки сливались в одно отчаянное дыхание. > Мал: Ты где?.. Мал: Ответь. Мал: Пожалуйста, Тера… Мал: Я не могу снова так… Мал: Просто дай знать, что ты жив. Последнее сообщение тускло светилось, оставаясь непрочитанным. Мал вдавил телефон в ладонь и прижал его к губам, как будто мог вдохнуть в него хоть немного надежды. Как будто это был оберег. Как будто так он сможет передать Тере свои мысли, свою панику, свой страх. Он не плакал. Пока ещё не плакал. Но эта черта — зыбкая, болезненная — уже дрожала где-то под кожей, готовая прорваться при малейшем прикосновении. Каждый вдох становился труднее. Ком в горле душил. И вдруг — стук. Сначала почти неразличимый. Тихий, как будто ветер задел дверь. Потом — ещё раз, чуть громче. Мал вздрогнул. Его сердце сорвалось с места, будто взорвалось в груди. Он метнулся к двери, пальцы дрожали, когда он срывал цепочку, поворачивал замок, вслушиваясь — не ослышался ли? Он распахнул дверь — и застрял. На пороге стоял Тера. Живой. Но в каком он был состоянии… Разбитый. Изрезанный. Рубашка — в крови. Губа — рассечена. На шее — багровые пятна, следы от рук, сжимавших слишком сильно. Один глаз полностью заплыл, распух. Под ним — глубокий фиолетово-синий кровоподтёк. Он пошатывался, как будто стоял из последних сил. И несмотря на всё это, он… улыбался. Та самая кривая, виноватая, уставшая улыбка, от которой у Мала всё внутри сжималось. — Привет… — хрипло выдохнул он, едва слышно. Голос его был сломанный. Сухой. Будто им давно не пользовались. Или как будто его горло кто-то выжимал до хруста. — Заходи, — голос Мала был резким, почти отстранённым, но внутри всё дрожало. Слова давались с усилием, как будто он проглатывал боль вместе с воздухом. Тера шагнул внутрь. Один шаг — и его тень вытянулась по полу, дрожащая, как он сам. Но он не успел ни вдохнуть, ни оправдать себя — хлопок двери за его спиной перекрыл всё. Мал захлопнул её с силой, как будто хотел отгородиться от мира, а потом резко шагнул вперёд и ударил его в грудь раскрытой ладонью. Не со всей силы — нет. Но в этом движении была ярость. Слепая, усталая, измотанная. Тера пошатнулся, не столько от удара, сколько от того, что за ним стояло. — Какого чёрта, Тера?! — выкрикнул Мал, и голос его сорвался, надломился. — Я СНОВА думал, что ты умер! Он схватил его за ворот разодранной рубашки, впиваясь пальцами, и толкнул к стене. Не для того, чтобы причинить боль — но потому что сам не знал, что делать с этим комом внутри. Боль, тревога, страх — всё рвалось наружу. Слёзы, сдерживаемые до последнего, прорвались. Горячие, жгущие, обидные. Катились по щекам, падали на подбородок, оставляли мокрые пятна на футболке. Мал не утирал их — он даже не замечал. Всё внутри сжималось, скручивалось в беспомощность. — Ты даже не написал! Ни слова! Ни грёбаной буквы! — его голос срывался на истерику, и каждое слово било в грудь, словно пульс. Тера стоял, не отводя глаз. Губы его дрожали. Он чуть поднял руку, чтобы дотронуться до Мала — к плечу, к щеке, — но Мал резко отшатнулся, как от ожога. — Не смей, — выдохнул он, срываясь. — Ты не имеешь права сейчас... Он отвернулся на секунду, стиснув зубы, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, но не смог. Он снова посмотрел на Теру — и в его взгляде было всё: обида, любовь, страх, усталость. Всё, что он держал внутри так долго. — Я думал, что сегодня ты не вернёшься, — прошептал Мал, почти беззвучно. — Я сидел… и ждал. Ждал, как дурак. И смотрел на чёртов экран, и пытался вспомнить… когда я в последний раз слышал твой голос. В последний раз знал, что ты где-то живой. Тишина. Только дыхание. Сдавленное, обрывистое. Мал всхлипывал, и каждый всхлип был как судорога. Он впервые за долгое время выглядел хрупким. Беззащитным. Сломанным. Тера медленно опустил голову. Он не знал, куда себя деть. Не знал, как оправдаться. Не знал, чем можно заглушить эту боль в глазах Мала. Он просто рухнул на колени, прямо там, в коридоре. К плитке, холодной, как то, что теперь было между ними. — Я… Прости, — хрипло выдохнул он. Голос дрожал. — Я не хотел. Я… Я не думал. Я всегда… думал, что смогу справиться. Что переживу. Что как-нибудь вернусь. Что ты меня дождёшься. Что… этого хватит. Он сглотнул, опустив взгляд в пол. — Я был идиотом. Мал медленно опустился перед ним на корточки. Не резко. Почти бережно. Их лица были теперь на одном уровне, лбы почти касались. Малу было тяжело дышать, как будто воздух в квартире стал слишком густым. Он посмотрел Тере прямо в глаза — в эти иссечённые болью, но до безумия родные глаза — и шепнул: — Я не могу больше тебя терять, Тера. Пауза. — Мне уже нечем жить, когда тебя нет. Тера медленно поднял голову и встал. Его лицо было в крови, в пыли, в синяках — но взгляд остался твёрдым. Он вдыхал тяжело, как будто каждое слово приходилось вытаскивать изнутри, из самого дна. И всё же — он говорил. — Я виноват, — прошептал он, поднимаясь с коленей. Его движения были неловкими, тело болело, но он заставил себя встать. Выровняться. Быть на равных. — Я… виноват перед тобой во всём. Он стоял прямо, несмотря на ссадины, несмотря на разбитую губу. Он смотрел на Мала — не жалобно, не умоляюще. С болью. С уважением. С любовью, такой открытой, что от неё сжималось сердце. Он взял Мала за руки — осторожно, почти благоговейно, будто прикасался к чему-то хрупкому. Пальцы дрожали. Он медленно поднёс руки Мала к своим губам и поцеловал их. Один раз. Потом ещё. И ещё. — Прости меня… — выдохнул он сквозь поцелуи. — Прости, что я идиот. Что я не писал. Что снова тебя подвёл. Что снова заставил бояться. Он держал его руки, как якорь, как единственное, что удерживает его в этом мире. — Я люблю тебя, Мал, — прошептал он, поцеловав костяшки пальцев. — Так сильно, что всё остальное меркнет. Всё остальное — пыль. Только ты — реальность. Мал молчал, он смотрел на него с потухшими глазами, но пальцы сжались в ответ. Едва, почти неощутимо — но Тера почувствовал. — Я вернусь всегда, слышишь? — продолжал Тера. — Я не позволю себе исчезнуть. Я не имею права. Я… Я сделаю всё, чтобы ты никогда больше не сидел один, не дрожал, не плакал из-за меня. Я не достоин тебя… но если ты ещё хочешь — я останусь. Ради тебя. Ради нас. Он снова поцеловал его руки. Осторожно, как будто боялся разрушить. Мал смотрел на него — и внутри что-то начинало оттаивать. Тихо. Медленно. Но необратимо. — Дурак, — прошептал он дрожащим голосом. — Ты… Тера закрыл глаза и прижался лбом к его рукам. — В этот раз я изменюсь, — шепнул он. — Обещаю, Мал. Клянусь. Мал вцепился в Теру, как будто хотел втянуть его обратно в себя, собрать по частям. Его губы касались шеи Теры — влажные от слёз, горячие от сбившегося дыхания. Он не говорил ничего, только держал, крепко, молча. Слишком много всего внутри, чтобы сразу выплеснуть словами. Тера не двигался. Он стоял, позволяя Малу обнимать его так, будто от этого зависела его жизнь. А может, так и было. Он чувствовал его дыхание, его пульс, его пальцы, впивающиеся сквозь ткань куртки. И каждый прикосновение словно говорил: Ты живой. Ты здесь. Ты мой. Когда Мал немного отстранился, глаза его были покрасневшими. Слёзы высохли, но в них остался след. Лицо Теры было близко — слишком близко. Так близко, что их дыхания смешались. Мал посмотрел ему в глаза, долго, тяжело. И затем — сам потянулся вперёд. Поцелуй получился неуверенным вначале — будто Мал боялся, что всё исчезнет, как только их губы соприкоснутся. Но Тера ответил — мягко, аккуратно, сдерживая боль от рассечённой губы, будто говорил этим: Ты важнее боли. Губы Мала чуть дрожали. Он прижался ближе, обнял Теру за шею, а пальцы его скользнули вверх, в волосы, зарылись туда, сжимая пряди. Он чуть приподнялся на носках, как будто хотел стать ближе, выше, слиться с ним. Тера целовал его в ответ, бережно, как будто Мал был из стекла. Руки его легли на бока Мала, сжали крепко, тепло. Он чувствовал, как под его пальцами бьётся сердце — быстро, неровно, как барабан в груди. Когда поцелуй закончился, они ещё долго стояли лбами друг к другу, не открывая глаз. Просто дышали. Слушали. — Прости, — прошептал Тера. — Прости меня, малыш. Мал медленно кивнул, не открывая глаз. — Идём, — сказал он тихо. — Надо обработать всё это… — его голос надломился, — твоё лицо, Тера… Тот кивнул, и Мал повёл его в ванную. Двигался медленно, как будто вёл кого-то из раненых. Включил мягкий свет. Помещение наполнилось слабым жёлтым сиянием. Тера сел на край ванны, опустив плечи. Мал достал аптечку. Руки его дрожали, но он был сосредоточен. — Сними куртку, — сказал он. Тера подчинился. Резкий вдох — ссадина на ребрах, синяки, царапины. Мал стиснул зубы. — Кто это сделал? — Это не важно, — устало ответил Тера. Мал замолчал, смочил ватный диск антисептиком и начал обрабатывать лицо. Осторожно. Нежно. Каждый его жест был будто извинением за крик, за слёзы, за страх. Он прикасался к нему, как к чему-то дорогому, без права на ошибку. — Ты дурак, — прошептал он, обрабатывая порез на скуле. — Упрямый, чертовски упрямый. Но я не могу… Он замолчал. Губы дрогнули. — Я не могу тебя не любить. Тера чуть приподнял голову, и их взгляды встретились. Он не ответил. Только взял руку Мала и прижал её к своему сердцу. И в ту ночь — впервые за долгое время — они легли рядом. Не как те, кто спорил, кто был на грани. А как те, кто наконец нашёл друг друга сквозь боль. Мал лежал лицом к Тере, уткнувшись в его грудь. А Тера гладил его по волосам, медленно, ритмично, пока тот не задремал, прижавшись к нему, будто боялся проснуться — и снова остаться один.