Я всего лишь хотел чтоб меня любили...

Гоголь копошился на кухне. Он готовил завтрак. Очень простой, очень обычный завтрак. Яичница, немного подгорела, но времени переделывать не было. Сделав ещё и кофе, Гоголь пошёл с готовой едой в спальню. На кровати сидел и читал книгу Достоевский. Когда Гоголь зашёл в комнату, тот даже не взглянул на него. – Федь, завтрак готов. Ты просил вчера, чтобы сегодня я сделал тебе яичницу. Ты ведь ещё хочешь её? Если нет, то приготовлю что-то другое. Достоевский, словно господь, снизошёл до, жалкого смертного, Гоголя, чтобы лишь холодным взглядом оглядеть его с головы до пят. Немного растрёпанный, ещё без своей фирменной косички, в мятой домашней одежде. Он выглядел более ничтожно чем обычно. Но он улыбался, как всегда. – Ещё хочу, спасибо. Именно Гоголь настоял на том, чтобы Достоевский переехал к нему. "Если они вместе, то и жить должны вместе". Достоевский понимал, что это лишь временная мера, так что без малейших возражений согласился. Гоголь знал ход мыслей любимого, но всё равно был счастлив. – Я рад. Гоголь протянул Достоевскому тарелку с яичницей, на которой уже лежала слегка испачканная в масле вилка, и чашку с кофе. Достоевский же поставил это всё на табуретку возле кровати и продолжил читать. Несколько секунд наблюдая за возлюбленным, Гоголь устроился рядом с ним, обнимая. Его сердце билось громко, сильно, будто перемещаясь в голову, будто оглушая своего обладателя. Достоевский не отвечал на нежности взаимностью, продолжая читать. Он не желал столь ярко играть в любовь. Но Гоголю было плевать. Он гладил своего любимого по волосам, пытался взять за руку, прислушивался к его сердцебиению. Так прошло некоторое время. Гоголь был потерян в этом мире. Сейчас он просто хотел быть рядом. Достоевский прекрасно понимал где он. Он хотел лишь уйти. Наконец, Достоевский, просто отодвинув Гоголя, принялся за давно остывшую яичницу. Ему нужен был хоть какой-то повод чтобы вновь возыметь своё личное пространство в этих жалких отношениях. Гоголь же просто смотрел на него, не говоря ни слова и нелепо улыбаясь. Столько всего что он хотел высказать и о чём хотел бы молчать, Достоевскому было видно всё и Гоголь знал это. – Сегодня воскресенье, давай мы куда-нибудь сходим? Куда ты хочешь пойти? – Туда же, куда и ты. Достоевский не хотел никуда идти. Гоголь не обращал на это внимания. Его роль в жизни Достоевского скоро пройдёт, поэтому он пользовался ситуацией. Пока у него есть время до освобождения от ничтожных оков жизни, он собирается пользоваться предоставленным шансом с наибольшей пользой для себя. Он хотел сделать себя счастливым. Но у него не получалось. – Я хочу пойти с тобой в парк. Ты же не против? – Не против. Иногда Гоголю казалось, что его вырвет от того, с каким безучастием любимый говорит с ним, но он старался лишь с улыбкой игнорировать этот тон. В любом случае выбора у него никогда и не будет, не в его праве упрекать за это. Гоголь оделся, Достоевский заплёл ему косичку. Гоголь в повседневной жизни был вовсе не похож на себя обычного. Он был одет в футболку с глупой бессмысленной надписью, в широкие джинсы и кроссовки. Даже косичка отличалась, вместо глупого шарика её повязали белой ленточкой. Достоевский оделся быстро, в другой комнате. На нём были простенькие рубашка и брюки. Самым глупым решением в одежде оказалась попытка сочетать любимую шапку ушанку с галстуком. А на улице ведь лето... Примерно через полчаса Гоголь и Достоевский уже были в парке. Последний всё также читал книгу, полностью игнорируя своего партнёра, который в свою очередь плёл для них венки из одуванчиков. Достоевский вылез из книги лишь тогда, когда на его голову водрузили готовый жёлтый венок. Цветы символизировали собой надежду, надежду на их с Гоголем будущее. Достоевский скинул венок с головы, он упал в лужу и испачкался в грязи. – Федя, ну ты чего? Я же для нас венки плёл. – Случайно, прости. Достоевский вновь уткнулся в книгу, но и нескольких секунд не прошло, как новый венок оказался на голове. Достоевский с недовольством повернулся к Гоголю. На светлых волосах был испачканный венок, загряняющий волосы. На лбу были остатки грязи. Очевидно, что по лбу пыталась стечь вода, что осталась на венке, лежавшем в луже, но Гоголь просто вытер её. Гоголь очень по-дурацки улыбался, он надеялся привлечь внимание любимого. На Достоевского эта картина не произвела впечатления, кроме слабо проявившегося чувства отвращения. Он снова принялся за чтение. Так прошёл час, второй. Гоголь всё пытался хоть как-то провести время с любимым человеком, но любимый человек не переносил его. Достоевский хотел лишь почитать в одиночестве. Незаметно наступила вторая половина дня. Парк начали медленно заполнять молодые родители с их детьми. Дети плакали, смеялись, играли друг с другом и родителями. Гоголь смотрел на всё это довольно отчуждённо. Воспоминаний о собственных родителях у него не сохранилось, остался лишь след, что они видимо навсегда оставили в нём. Глубокая, незаживающая рана, давно начавшаяся гноиться. Возможно именно она вскоре приведёт его к гибели. Такие мысли всегда будто уносили Гоголя в даль, в другой мир, в место, где он мог быть собой. Гоголь смотрел в никуда, улыбка словно растворялась, делая лицо спокойным, поза становилась расслабленее. Возможно, именно такого Гоголя смог бы полюбить Достоевский, если бы он вообще мог кого-то любить. Уже несколько минут Гоголь молча стоял, смотря на толпу весёлых детишек. Вдруг, он наконец заговорил. – Федь, а если бы у нас всё было также, то мы были бы лучше? Достоевский посмотрел сначала на Гоголя, после на детей, а после вернулся к книге, попутно отвечая. – Мы ещё не знаем что творится у них дома. Возможно когда-то мы выглядели также, но стали какими стали. Нет смысла тратить время на такие глупые размышления. Достоевский перевернул страницу. "Великая оккультная перезагрузка" авторства Цутому Кисараги. Книга про оккультизм, с философским и политическим подтекстами. Гоголя не интересовала книга, но Достоевский был увлечён ей с самого утра. Прошло ещё пару часов, Гоголь и Достоевский вернулись домой. Гоголь принялся готовить обед, пока Достоевский лежал на кровати, безжизненно глядя в потолок. Он не хотел этого места, не хотел этих моментов, он уже не так хотел этой жизни. Если бы не его религиозность, он бы умер уже лет в двести, он устал. Пожалуй единственное почему Достоевский ещё рвётся к жизни - осознание невозможности для него смерти. Многие туманные образы летали перед глазами, образы прошлого. Достоевский почти ничего не помнил оттуда, кроме нескольких особо запомнившихся моментов. Одним из этих моментов стал сон. Достоевский помнил его так, будто он только проснулся от того сна. Вокруг было очень светло и тепло. Под ногами трава, только избавившаяся от утренней росы, над головой яркое как никогда небо с пушистыми белыми облаками. Где-то был слышен шелест травы, где-то шум протекающего сильным потоком ручья. Эта картина умиротворяла. Но не этим запомнился сон. Достоевский не помнил лиц из прошлого, даже лица родителей были лишь мутными пятнами, только одно лицо отложилось в его памяти. Во сне появился юноша. Он был среднего роста, худой, со светлыми как снег волосами и яркими голубыми глазами. Он был в белой одежде с золотыми вставками. За спиной красовались пышные белёсые крылья, а над головой ярче солнца сиял нимб. Парень всё время улыбался. "Бог избрал тебя. ... так будь же его посланником! Стань тем кто сделает этот мир лучше от лица всевышнего" – вот что тот юноша сказал. После, он взял Достоевского за руки, чтобы что-то добавить, но тот сразу же проснулся, так и не узнав возможно воистину важных слов. Именно этот сон заставил Достоевского в своё время столь усиленно верить в Бога. Этот сон заставил его столь долго держаться. Если бы не этот сон, то он уже давно бы... Из глубоких раздумий Достоевского вдруг вырвал громкий голос Гоголя. Обед был готов. Куриный суп. Для обоих это своего рода вкус детства. Они оба не особо его любили. Тем не менее, оба спокойно съели. Гоголь начал делать кофе, что через несколько минут уже стоял на столе перед ним и его любимым. Достоевский поблагодарил за кофе и вновь погрузился в прихваченную с собой книгу. Она медленно подходила к концу, оставалось меньше одной четверти, тем не менее Достоевский был спокоен. Книга это всего лишь бумажка, достойная внимания, но не эмоций. Гоголь выпил свой кофе чуть ли не залпом. Растворимый кофе, кипяток, без сахара. Гоголь любил это чувство горькости, любил чувство жжения по рту. Это всё будто затрагивало самые потаённые аспекты его души, заставляя чувствовать спокойствие. Достоевский же пил медленно. Его кофе ничем не отличался от кофе Гоголя, кроме того что был разбавлен холодной водой. Достоевский ненавидел растворимый кофе, слишком дешёвый и невкусный, но Гоголь именно из-за этого и пил его, и устанавливать кофемашину он пока не собирался. Сейчас пять часов дня. Близится вечер. Гоголь стоял на балконе, смотря на ярко-зелёную листву деревьев внизу. Всего несколько месяцев осталось им до конца, после они пожелтеют, опадут и сгниют в земле. Кажется что эта, пока красивая, зелень невероятно далеко, невозможно дотянуться, но нет, всего четвёртый этаж. Не хватит. Балкон выходит во двор, людей видно не было. Гоголь не курил, свежим воздухом не дышал, но привычка так стоять, смотря в никуда и думая о своём, у него была. Сейчас Гоголь пытался оживить собственные воспоминания. Почему в голове всегда такой туман? Гоголь не помнит ничего из прошлого, всё разве что мелькало перед глазами мутными тенями. Буквально пара отдельных кадров сохранилась, без контекста. Старая женщина протягивающая красное яблоко, наверное вкусное. Семейное застолье, ни одно из лиц не различить. Заплаканная тетрадь с непонятными каракулями. Это одни из тех немногих моментов, что удалось запомнить. Мимолётно, словно сфотографировав на телефон с очень плохой камерой. Прошла пара часов. Гоголь всё ещё на балконе. Он сидит на полу, на когда-то давно постеленной туда Достоевским ткани. Пусть Достоевский и не хочет, но в некоторые аспекты любви играть приходится. Гоголь думал о своём возлюбленном. Гоголь вовсе не глуп, он знает что его эмоции всегда видно насквозь, что Достоевский не хочет быть с ним, что их отношения изначально были обречены. Но Гоголь просто продолжал жить, жить с этим знанием. Как говорит Достоевский, скоро некий его план придёт в исполнение, а исходом этого плана станет смерть Гоголя. Он только рад пожертвовать собой ради цели, ради любимого. А может быть и ради себя. Освободиться от оков привязанности, привязанности к миру, привязанности к Достоевскому. Да, это то чего он хочет. Вдруг, резкий и на удивление громкий голос Достоевского добрался до балкона. Он звал Гоголя. Сердце в бешенном ритме забилось, словно кто-то очень недовольный стучал в дверь. Ни о какой свободе от привязанностей и речи не шло. Гоголь словно с цепи сорвался и рванул в квартиру, в гостинную. Достоевский сидел на кресле, с книгой в руках. Он взглянул на партнёра абсолютно пустым взглядом. – Ты просто засиделся. Темнеет. Простынешь. Достоевский отвернулся. Сейчас он читал уже совершенно другую книгу, прошлая видимо закончилась. Сердце Гоголя до сих пор билось сильно и учащённо, у светловосого складывалось ощущение, что даже его возлюбленный слышит этот оглушительный стук. Но нет, его возлюбленный слышит лишь собственные мысли и тяжёлое дыхание Гоголя, словно забывшего уйти. Несколько секунд молчания будто растянулись до бесконечности, полная противоположность незаметно пролетевшим часам на балконе. Вдруг, Гоголь наконец опомнился. Он тут же начал словно идиот улыбаться и что-то тихо говорить. – Ха... Это... Ну.. Федь, а как идея просто.. Полежать например? Ха-ха, как будто давно такого не было? Просто лежим, ты читаешь например, а я.. Не знаю, но... – Сегодня утром. Нам хватило, не думаешь? Гоголь растерялся. Так было всегда. Когда Гоголя неожиданно вырывали из его размышлений он ещё долго не мог приспособиться к реальному миру. Хотя, когда он был с незнакомцами и малознакомыми людьми, он не давал себе права быть в таком состоянии долго. Но сейчас перед ним Достоевский, самый дорогой и близкий для него человек, и, не смотря на его холодность, Гоголь позволял себе хоть немного расслабиться. – В любом случае, Федь... Ну пожалуйста..? Я очень по тебе соскучился, мне хочется побыть вместе... – ..У меня ведь нет выбора? Ладно. Впервые за день нормально отложив книгу, Достоевский встал с кресла. Он так и не переоделся после прогулки, всё те же рубашка и брюки, лишь галстук был снят и убран на "стул с одеждой" в углу гостиной. Достоевский взял Гоголя за запястье и потащил в спальню. Он держал крепко, даже больно, но Гоголь не мог скрыть истинной улыбки, что так и сияла. На лице впервые за долгое время появился лёгкий румянец. Вот оно, мимолётное счастье, милькающее в глазах и на щеках. Наконец, Достоевский с Гоголем уже в комнате. Темноволосый подтащил светловолосого к самой кровати и потянул так, что тот на неё упал. Серая простыня помялась под Гоголем, он чуть удивлённо посмотрел на своего возлюбленного. Взгляд Фёдора будто замораживал на месте. Но, вдруг, Достоевский плюхнулся рядом с Гоголем на кровать. Он закрыл глаза, провернулся к нему и обнял, притягивая к себе. Кожа Гоголя пылала. Мягкая простыня, ощущение сцепившихся рук на спине, запах волос. Всё кружило голову как сильнейший из наркотиков. Тело отказывалось слушаться, так что лежало неподвижно, будто и правда заледенев от последнего взгляда любимого. Наконец, Гоголь решился обнять Достоевского в ответ. И секунды не прошло, как неловкие касания превратились в объятия, чуть ли не ломающие рёбра. Достоевский собственной грудной клеткой чувствовал с какой силой бьётся сердце его партнёра, будто оно пыталось добить слабые рёбра Фёдора. Гоголь же не слышал ничего кроме собственного счастья, даже бешенный сердечный ритм терялся на этом оглушительном фоне. Ему хотелось лежать так часами. Хотелось лежать так до посинения. Хотелось лежать так до самой смерти. Прошло некоторое время. Гоголь уже ослабил хватку, просто прижавшись к Достоевскому и вдыхая запах недавно помытых волос. Вкусно. Достоевский лежал неподвижно, оставив свои руки там, где они были изначально. Мысли в голове слились в один сплошной комок отвращения. Достоевский хотел оттолкнуть Гоголя, уйти, уйти очень далеко, лишь бы более никогда не видеть это ничтожество более. Но Достоевский лежал не шевелясь. Мысли в головах обоих начали медленно угасать, навсегда теряясь в самых недрах памяти. Они засыпали. Обычно Гоголь ложился часам к десяти вечера, Достоевский - к часу ночи. Но сегодняшний день стал исключением. Гоголь уснул от усталости, слишком много эйфории он недавно испытал. Он был счастлив. Достоевский уснул от скуки, слишком нечем заняться было в этих обнимашках. Он хотел блевать от отвращения.