—Станцуем, Пушкин?

Голубые глаза внимательно наблюдали за качающимися в танце телами из-под бокала шампанского. Платья прекрасных дам плавно шевелились под приятную музыку. Но сейчас его волновали далеко не женщины. Короткие кудри качались при каждом движении раскрепощенного поэта, щеки были легкого розового оттенка — то ли долгого танца с очередной барышней, то ли выпитого алкоголя. Глаза Александра сверкали озорством и предвкушением, грудь плавно вздымалась и опускалась от слегка запыхавшегося дыхания. Подол его сюртюка то и дело развивался при малейшем движении писателя. Девушки одна за другой менялись, и, если честно, он почти не запомнил лицо хоть одной красивой дамы. Но ему и не нужно было. Кадриль — такой танец, который меняет твоего партнера каждый круг. И Пушкин прекрасно понимал, что сейчас остается последний круг, и его ждет еще одна очаровательная дама, имя которой он даже не узнает. Только вот он даже не заметил внимательных, глубоких голубых глаз. Слегка улыбнувшись, высокий молодой человек поставил бокал на стол и начал пробираться в толпу из красивых девушек и мужчин. Свободные дамы толпились вокруг него, но лишь по-лисьи улыбнувшись, он отвечал: — Простите, милые дамы, но сегодня я воздержусь от вашего внимания. — сказал человек с сильным французским акцентом. Вот оно, сейчас будет последний круг; неизвестный поспешил. Одна женская особа красиво провольсировала перед Пушкиным, прежде чем поэт почувствовал запах знакомого мужского одеколона, перемешанного с витающим запахом алкоголя. Он поднял взгляд на француза, что весело и хитро улыбался ему. — Дантес? — Александр Сергеевич приподнял бровь, голос выдавала усмешка, а голубые глаза — веселье. — Пушкин. — ответил ему мужчина, начиная вальсировать с ним. — С каких пор, вы, мой друг, стали танцевать с мужчинами? На этот вопрос француз лукаво улыбнулся, положил одну руку на бок поэта, а другую сжал во второй руке. Он наклонился к уху кудрявого мужчины и, едва касаясь губами ушной раковины, прошептал хрипловатым голосом: — С тех пор, как увидел вас, mon cher poète, — вернувшись в прежнее положение, мужчина добавил. — Надеюсь, вы не против. Александр Сергеевич усмехнулся. — Ни в коем случае, un français rusé Новый разворот. — Прекрасное владение языком, — похвалил поручик. — Интересно, умеете ли вы владеть не только иностранными языками? — с двусмысленным намеком сказал он. Никто не отрывал взгляд. Они держали напряжение. Хоть движения и были плавными, но глаза выдавали всю жесткость, перемешанную с азартом. Каков будет их следующий шаг? — Молитесь о том, чтобы вы об этом узнали, Дантес. Разворот. Разворот. Шаг. Второй. Разворот. — Поверьте, я хоть на коленях стоять буду, mon brave — Будете, — подтвердил поэт, улыбнувшись. — И поверьте, если я захочу, то ваш une bouche sale deviendra encore plus sale. Il suffit de demander, et tout sera . В глазах поэта мелькнул еле заметный огонек желания. По спине Жоржа Шарля пробежала дрожь, а предвкушение от предстоящей ночи повисло на его языке. — Vous êtes trop arrogant pour un petit poète comme vous, — хрипло пробормотал француз. Шаг. Второй. Третий. Разворот. Музыка начинала замедляться, а с ними и танцоры. — Но знаете, я с большим удовольствием и ярым желанием приму ваше предложение, Александр. Разворот. — Замечательно. Танец замедлялся, как и музыка. Француз отпустил руку с поясницы поэта и сделал шаг назад, чтобы вытянуть руку мужчины и поцеловать тыльную сторону ладони. Большой палец погладил пальцы поэта, проходя по длине ногтей, уже предвкушая жгучую, но сладостную боль от алых, кровавых полос на его спине. — Очень жаль, что нам придется расстаться, даже на короткий срок. — Он посмотрел на Александра Сергеевича из-под длинных ресниц. — Буду с нетерпением ждать нашей встречи, mon petit poète. Пушкин хмыкнул, и когда Дантес отпустил его руку, повернулся к нему спиной и сказал: — Буду с нетерпением ждать вас, français effronté - Со смехом пробормотал поэт. — До встречи, — сказал поэт, прежде чем кудрявая макушка скрылась за прекрасно одетыми дамами и мужчинами. Но голубые глаза с ярким пылом наблюдали за удаляющейся фигурой настолько долго, насколько позволил его прекрасный поэт.