Alabaster poison

Зал напоминал музей – слишком идеально, слишком безмолвно для ушей Уёна. Казалось, будто у всех присутствующих голосовые связки отказали в работе, и вместо раздраженного шёпота он не слышал ровным счётом ничего. Мраморный пол, отражавший свет люстр, отбрасывал на гостей призрачные блики так неестественно, будто у каждого за спиной был двойник – безликий, потерянный и до жути алчный. Кто поверит в то, что все здесь собрались для радости за чужое счастье? Только самый глупый, чьи глаза забрызганы ядом присутствующих. Аромат цветов, замешанный с парфюмом и дорогим алкоголем, застыл в воздухе. Он не пах радостью – лишь дорогим искусством и формальностью. Ряды гостей выстроились по обеим сторонам прохода, как два фронта. Никто не разговаривал вслух – только тихий шелест тканей, шорох бумаги в руках журналистов в углу со своими объективами и частые, почти перманентные щелчки камер. В воздухе висело напряжение – как гроза, которая не собирается начинаться, но электризует всё вокруг.  Тяжело вздохнув и подняв голову наверх, к окнам, Чон заметил, что гроза и правда приближается – небо сплошь было покрыто почти чёрными тяжелыми тучами, иногда сверкала молния вдали и напоминала ему беззаботное детство вдали от родительского дома. Не хватало только малейшего движения, чтобы гнев небес обрушился на людские ходячие грехи в костюмах. Он появился первым – вопреки обычаю, как было принято задолго до его рождения. Он вошёл, как под светом кровавых софитов. Неуязвимый, грациозный, чужой в своей среде, где вырос. Его походка была единственным, по словам тётушки, что придавало ему индивидуальность среди серой среды, «хотя бы ровна». По бокам от него перешептывались другие в кривых ухмылках, а лица их так и кричали ему о необходимости развернуться и убежать. Общественное мнение он не любил, но в таких условиях приходилось даже на самое едкое оскорбление улыбаться и пожимать руку; по-другому бы посчитали чудаком со всякими сумасбродными мыслями. Никогда он не опорочит честь своей семьи, как бы сильно ненавидел каждый день в родном доме. Гости затаили дыхание. Его вид смущал всех присутствующих. Он был прекрасен, но это была красота ледяной статуи, сделанной для витрины и для других кланов, не для жизни уж точно. Волосы касались скул, подбородок – высоко, взгляд – ни на кого: в этом весь Чон Уён. Все знали: это не торжество для него, – но почему-то продолжали делать вид, что все хорошо.  Это – предательство, в котором он едва согласился участвовать добровольно. Под бархатным костюмом не виден был тремор коленок, который бы выдал всё его переживание. Даже несколько ступеней казались для Чона самым страшным наказанием, кое он бы с треском провалил, упади сейчас. Когда он подошёл к алтарю, зал на мгновение перестал вести свои равнодушные разговоры в полушепоте. Он встал в отмеченное место, не глядя по сторонам. Все это напоминало протокол. Шаг влево – слишком вольно. Шаг вправо – слишком близко. Он появился не сразу. Сначала – только тень, но такая ощутимая. Длинная, прямая, будто от человека, выточенного из черного стекла. Тень скользнула по мрамору, обогнув колонну, и замерла у самых врат ада. Зал, до этого наполненный странным звоном молчания, будто в храме перед жертвоприношением, не дрогнул. Никто не обернулся. Но все знали – он здесь. Тот, чье имя вызывало мурашки у самой верхушки. Ему подчинялись самые сильные и все равно на фоне него были лишь пылью меж красных грубых пальцев. Мужчина вошёл медленно, острота широких плеч оставила невидимые метки на должниках его семьи, которым хватило духа завалиться сюда и фальшиво улыбаться. Он монотонно моргал и двигался совсем размеренно, отмеряя каждым шагом расстояние до собственной погибели. Или же до вознесения во имя дьявола, чтобы наконец свергнуть хозяина преисподней.  Шаг, еще один, снова. Пятка к носку. Плечи ровные. Подбородок высоко, как велел отец. Он не смотрел по сторонам и не искал взглядов с кем-либо, отчасти в его глаза боялись смотреть смертные. Ему они были не нужны. Он всегда был один – даже среди своих, дома, даже в этой толпе людей, где каждый считал себя судьёй. Проход между рядами гостей казался бесконечным. Словно коридор в старом доме, где одна за другой закрыты все двери или, возможно, страшная тайна. Позади него шаги отозвались гулким эхом, как в пустом театре.  В голове не было светлых мыслей, только отзвук приказа твердил: «Должен». «Обязан». «Нельзя опозорить». Запахи в помещении били в нос, учитывая аллергии: жасмин, табак, алкоголь, старая древесина мебели, и этот приторно-сладкий аромат церемониального вина. Среди них чей-то цветочный аромат казался неправильным. Только подняв взгляд, мужчина нахмурился: запах исходил от того, кто так покорно, с замиранием сердца, ждал его в конце пути. Они оба разобьются и упадут, как только произнесут клятву, но почему же всем так наплевать?  Воздух был густым, как молоко, которое давно стояло на солнце. «Мерзость» – лишь подумал альфа, переключая внимание на что-нибудь в помещении, лишь бы отвлечься хотя бы в эти несколько секунд. Гости не разговаривали – губы шевелились, но слов не было слышно. Только шелест дорогих тканей, похрустывание мрамора под чужими каблуками и периодическое, неровное клацанье камер. Он шёл через эту тишину в ушах, как через вязкую воду. Никто не осмелился заговорить при его появлении. Они ждали, подобно стае гиен. Наблюдали. Глотали слюну и опускали глаза, стоило его взгляду скользнуть по ним. Не потому, что боялись. Потому что знали: в этой семье уважение покупалось не поступками, а наследием. И слухи о чёрного цвета крови, как о метафоре, вскоре переросли в реальность, где каждый боялся проклятия его семьи. Когда он приблизился к алтарю, мир сузился до двух фигур – священник остался во внешнем мире. Уен стоял так, будто вот-вот должен был отлететь с первым порывом сквозняка из высоких окон. Его плечи подрагивали от холода так сильно, что у мужчины напротив всё это вызывало только жалость. С этой светлой кожей, которая казалась почти прозрачной при свете люстр, омега казался похожим на алебастровый яд, который вот-вот отравит всех здесь присутствующих. Он не обернулся, не глянул на подошедшего, как только тот очутился рядом, но мужчина видел, как вздрогнули тонкие пальцы на ткани пиджака.  Без единого слова младший повернулся ко всем, а затем в замедленной съемке и к избраннику. В этот момент в зале раздался грохот, почти одновременно с раскатом грома на небесах. Были ли они против того, что сейчас происходит? Именно сейчас, как в детстве, из-за панического страха Уён резко обернулся, а затем устремил взгляд в противоположную сторону. Наткнулся на холодный тёмный лёд. Их взгляды встретились. Первое столкновение – не касание, не слово, а обмен молчанием. В нём не было вопроса. Не было надежды. Была только сухая, выжженная мысль: ты тоже не хочешь этого? Отлично. Значит, мы равны. Священник начал говорить неживым голосом и хвалить Господа за то, что собрал доброжелателей здесь, несмотря на искушения неверного законам Божьим. Его голос отозвался в зале, как удар колокола: он был тяжёлым и вязким. Фразы ложились на головы присутствующих, как мокрое покрывало, а в голове Уёна вовсе урывками доносились лишь некоторые: – Сегодня, по воле… – …соединяются дома… – …в знак вечного союза… Альфа напротив него не слушал. Слова не имели веса даже здесь, за них давно на кровавом контракте было выведено дважды слово «Да». Так и вышло, священник даже не спрашивал о согласии. Только продолжал свою речь, глядя прямо в глаза стоящим в нескольких метрах родителям. Черноволосый смотрел на Чона. За красивой картинкой идеального сына пряталась запуганная душа. И, возможно, для него самого бы имело смысл сейчас что-то сказать, чтобы подбодрить: ещё давно мужчина знал, каким даром дипломата обладал младший сын вражеского клана. Только не для Чхве Сана. Разговоры и разбирательства чужды самому дому альфы, бумажная работа и документы все пропитаны кровью, кто бы и что не говорил. Был ли смысл ему сейчас говорить полушепотом только для того, чтобы приободрить стоящего напротив Чона в такой безвыходной ситуации? Вместо этого Чхве видел тонкую линию напряжённой шеи, судорожно сжатые пальцы, чуть дрожащие ресницы, которые выдали всё то, что прятали глаза. В какой-то момент мужчина в белом призвал их полностью обернуться к толпе и сложить руки для молитвы. А после объявил брак благословленным. В эти секунды Чхве не смотрел на Уёна. Ни к чему. Всё, что нужно было узнать, он уже прочёл в том взгляде ( а может он ошибся ). А потом – кольца. Металл был прохладным. Кольцо в руке Сана чуть скользнуло, когда он взял его с бархатной подставки. Мелочь, но рука осталась спокойной и даже не дрогнула. Он надел кольцо на тонкий палец омеги почти не касаясь. Минимум движения. Минимум тепла. Максимум правдоподобия заботы, чтобы даже в таким жесте не навредить. Пальцы юноши коснулись его руки. Легко. Точно. И на одно короткое мгновение задержались чуть дольше, чем позволяли приличия. Сан почувствовал пульс: быстрый и нервный, прерывистый  Он поднял взгляд. В этот момент всё остальное исчезло. Гости, свет, цветы, священник, проклятые камеры – всё сгорело, оставив только это странное, немое пространство между двумя людьми, которых бросили на растерзание под чужую аплодисментную вуаль. Всего лишь: «Вы можете поцеловать друг друга», – Сан был уверен, что этого посланника Бога больше не найдёт ни одна живая душа. В помещении тишина разом стала настолько гулкой, что казалось, стены дышат. Сан не двинулся – попросту не собирался. Это было бы ложью даже для такого яркого представления. Но все с замиранием своих каменных сердец ждали, когда же наконец это произойдет. Глубоко вздохнув от такого лицемерия, Уён сделал первый шаг. Тёплые губы коснулись его собственных так сухо и почти безжизненно, что у омеги появилось желание разрыдаться от того, как его первый поцелуй достался какому-то извергу в костюме. И этого хватило. Аплодисменты хлынули из зала, будто стая летучих мышей, взлетевшая в панике. Ни одного настоящего хлопка. Только звук. Где-то вдали сверкали молнии. Силы природы не помешали самой ужасной ошибке в истории.