Осколки витража

Будь проклят лживых клятв обряд

Пусть роз шипы наполнит яд!*

Когда-то Люк хотел исчезнуть. Скрыться там, где его никогда не найдут монстры этого мира — настоящего, жестокого. Его мира. Где страшные сказки оказались реальностью без спасения и героев. Чудовища прячутся в тени не потому, что боятся света, а потому что он давно погас. Люк сбежал из дома в девять лет. Не от матери. От безумия, которое капало с потолка вместе с сыростью, пульсировало вокруг, прячась в тенях. Бежал, не оглядываясь, потому что знал: если остановится, его настигнет не только её проклятие, но и то, что дышало в спину. Когда в твоих жилах течёт кровь бога, смерть — не худшее, что может поджидать на тёмных улицах. Наверное, ему повезло. Люк быстро научился выживать: заводить нужные знакомства, врать, чтобы верили, убеждать, чтобы слушали, воровать, чтобы не поймали. Он стал тенью, скользящей между мирами. Тем, кого люди предпочитают не замечать, а нелюди — недооценивать. В большом мире так много охотников, жаждущих добычи. Людей, нелюдей, чего-то посередине, всех их объединяла алчность. Ингредиенты для ритуалов, за которые платили золотом и кровью. Сокровища, ради которых убивали десятками. Трофеи, как доказательство: пока ты охотник, а не следующий труп в череде неудачников. Украсть. Сбежать. Спрятаться. Повторить. Уже в одиннадцать Кастеллан имел репутацию первоклассного взломщика. В тринадцать заказы на убийства тварей стали не работой, а образом жизни. Ему было шестнадцать, когда в забытой богами драконьей пещере на окраине Лос-Анджелеса вместо сокровищ, ради которых был проделан путь через полстраны, он встретил её. И мир впервые перевернулся. Талия Грейс оказалась не похожа ни на кого, с кем Люку доводилось встречаться до этого. Он привык читать людей, их страх, жадность, ложь. В глазах Талии не было расчёта. Только ясность — острая, как лезвие. Чистота, от которой становилось больно. Свет, которого в его мире уже не существовало. Она не была ни охотницей, ни колдуньей, ни даже жертвой. Грейс просто была… и этого хватало, чтобы мир переставал казаться дерьмовым. Ему самому хотелось стать лучше рядом с ней. Это было страшнее любой тьмы. Она смотрела сквозь него — сквозь ложь, кровь и все года, что он прятался в тенях. Видела его. — Не осточертели тебе эти города? — шептала, ладонями лицо обнимая, — Посмотри, какая красота вокруг: зелёный лес, вокруг никого на многие мили. Черничный вкус её смеха. Солнечные зайчики в голубых глазах - живых, невыносимо ярких. Одной рукой скользила по щеке, другой — под куртку пробиралась. Одежда летела на землю, и они падали вместе, потерявшись в дыхании. Горячая трава впивалась в спину, тело Грейс выгибалось навстречу. И воздуха снова не хватало. Ветер носил вокруг запах хвои, холодил разгоряченную кожу, гнал по небу свинцовые облака. На спине оставались отпечатки травинок. Она смеялась, вытряхивая из смоляных волос кусочки сухих листьев, а у него сердце замирало. — Поцелуй меня. И ничего вокруг не было, потому что весь мир в её голубых глазах. Люк не знал, в какой момент эта улыбка начала стоить больше, чем весь остальной мир. Ледяная капля врезалась в макушку, предупреждением катилась по коже. Небо разрывала ослепительная трещина, мир становился чёрно-белым. Грохот заставлял содрогнуться, инстинктивно прикрыть её собой. — Это просто гроза, — пальцы Грейс в его волосах. Тонкие, сильные, не дающие отвернуться. Она не позволяла ему закрыть глаза. Притягивала ближе, дрожала под ним, стоном захлебываясь. Не давала спрятаться, закрыться. Обезоруживала своей любовью. — Как красиво... — шёпотом на выдохе. Запах мокрой земли, свежей травы. Необузданной природной мощи. Именно Талия показала ему, как величественна в своём неистовстве природа, научила видеть красоту этого мира. До Зевса молниями повелевала Гея, и те свободно грохотали в темнеющем небе. Не всегда за стихией стоит гнев бога, но для Люка это был знак, напоминание, что полубоги не принадлежат сами себе. Молния - не благословение. Это метка. Два дня покоя. И снова смех Тартара в спину. Кровь на губах, тени в переулках, и эта вечная погоня. Тогда, под грозовым небом, когда её пальцы держали так крепко, он понял страшную правду. Настоящие монстры никогда не гнались следом. Они ждали впереди. Разница между Грейс и Люком была проста. Он бежал от — от монстров, от прошлого, от самого себя. Она бежала за — за мифической козой, за призраком счастья, за своей навязчивой идеей. И потому она выбирала путь. Всегда. Каждый поворот дороги, каждый новый город — её решение, её одержимость. Люк лишь сжимал кулаки и шёл следом. Альтернатива была хуже — остаться одному в этом проклятом мире. Они были идеальными напарниками. Слишком молодыми. Слишком дерзкими. Чересчур счастливыми для этого проклятого мира полукровок. Тот вечер в старом амбаре... Десять здоровых мужиков — таких же охотников, только постарше и поциничнее. Те самые, что с завистью косились на двух "щенков", так быстро взлетевших на вершину. Те, что решили убрать конкурентов. Люк знал с детства: защитный круг рисуют, пока ещё дышат. Он нейтрализовал троих — не убивая, просто выводя из строя. Переломы. Потеря сознания. Боль, не смерть. Пока не услышал её крик. Нож в спине Талии. Подлый удар сзади. Алая лужа на гнилых досках. И мир померк. Под кожей взорвался кокон ярости. Бешенства. Слепого. Животного. Уничтожающего. Люк не знал, откуда в руке появился пистолет. Не помнил, как бил прикладом по уже мёртвым лицам. Последний - тот, кто бросил нож - смотрел на него пустыми глазами. Люк выстрелил. И мир стал чуть проще, когда его череп разлетелся о стену. Талия дышала. Её кровь смешивалась с дождем. А он узнал главное. Самые страшные монстры выглядят как люди. Убивать оказалось проще, чем он думал. Но после... Потом ему ещё долго казалось, что руки пахнут порохом и жжёным маслом. Что под ногтями засохла чужая кровь. Что в тишине слышны последние хрипы тех, кого он отправил в ад. В той заброшеннной деревне они задержались почти на неделю, пока Талия приходила в себя. Она ничего не видела - после ранения её оглушили ударом по голове. Грейс не спрашивала. А Люк не стал рассказывать. Так в их отношениях появилась первая тайна. Он не был готов увидеть в её глазах ужас. Не вынес бы презрения. Знал - не поймет. В её мире все было просто: монстры - зло, люди - нет. По ночам его душили кошмары. Утром он стирал с рук несуществующую кровь и притворялся, что всё в порядке. Потому что иногда ложь - единственный способ удержать то немногое, что у тебя есть. И когда в лесу завыла мантикора, ведя за собой стаю падальщиков, они просто собрали вещи и ушли - как всегда, без лишних слов. Будто ничего не произошло. Как будто он не стал тем, кого всегда ненавидел. Он начал отдаляться от Талии после той ночи в амбаре. Не сразу. Не резко. По капле, по вздоху. По ночам, когда вставал умыться, будто мог смыть с рук то, чего там не было. Каждый раз, когда она касалась его лица, когда он ласкал её тело, невольно вспоминал, как легко оказалось убить. Видел пустые, мёртвые глаза. За боль любимой женщины он убил бы снова. Люк боялся запачкать её. Её свет. Её чистоту. Ту самую, что заставляла мир казаться менее жестоким. Она обрезала волосы. От пояса до плеч. Чёрные, как смоль, шелковистые пряди, что он так любил запутывать в пальцах, теперь едва закрывали шею. И это было похоже на символ, на что-то безвозвратное. Её губы, что раньше пахли черникой, напоминали пепел. А Люк молчал. Что можно сказать, когда ты сам стал тем, от кого нужно защищать свет? Малышку Бетти они встретили в Ричмонде, когда первые холода впились в улицы, вытравливая жизнь. Только выбравшиеся из смертельной ловушки, перемазанные пеплом и гарью, присели в узком переулке — осмотреть добычу, доставшуюся от Хэлсина Грина. Пока Люк изучал дневник, из-под ржавого листа железа метнулась тень. Чумазая девчушка. Быстрая, словно ящерица. И его лучший нож — уже в её руках. Аннабет. Уже тогда она была не такой, как остальные. Они часто встречали других полукровок, делились припасами, советами. Реже - отводили в безопасное, хотя бы временно, место. И никогда никого не брали с собой. До малютки Чейз. Когда он сказал: «Она остается с нами», Талия замерла. Её глаза, обычно такие ясные, потемнели - Люк видел в них протест, недоумение, обиду. Она согласилась без споров, и он догадывался почему. Не из-за жалости к щуплой воришке. Не потому, что вдруг захотела играть в мамочку. Грейс боялась потерять его. Он видел, как её взгляд скользил по нему. Как она замечала его бессонные ночи, притворяясь, что спит. Как сжимала губы, когда он возвращался с дел и слишком тщательно мылся. Талия взяла Аннабет ради него. Чтобы его глаза перестали смотреть сквозь людей. Но и он взял её ради Грейс. Чтобы у неё появилась причина останавливаться. Прятаться. Выживать, а не бросаться в погоню за очередным миражом. И это работало. Каждый раз, когда смеющаяся Бетти цеплялась за его руку, тьма отступала. Каждый раз, когда Талия поправляла девочке растрёпанные волосы, в её глазах вспыхивал тот самый свет, что начал гаснуть. Аннабет стала их якорем. Единственным, что могло удержать Талию от безумных авантюр. Причиной, по которой она теперь оглядывалась назад. Тот проклятый особняк стал последней каплей. С тех пор Люк принимал решения. Он выбирал совместные заказы тщательнее - никаких ночных вылазок в логово эриний, никаких погонь за химерами через полстраны. Только быстрые, простые задания, после которых можно вернуться до темноты. Раньше деньги лились рекой. Каждый их заказ был пограничной авантюрой, где ставка - жизнь. Но и платили соответственно. Теперь всё изменилось. Легкие заказы - скучные, безопасные - оплачивались втрое меньше. И тогда Люк начал работать в одиночку. Тёмные заказы алхимиков. Доставка сомнительных артефактов. Все, что оплачивалось щедрее, чем давала гильдия охотников. Некоторые платили знаниями, и вот за них Кастеллан готов был работать дополнительно и едва ли не бесплатно. Талия стискивала зубы, но молчала. Потому что зелья, отпугивающие тварей, стоили того. Ради Бетти. Ради того, чтобы у неё было что-то, похожее на детство. Прошёл почти год, прежде чем их нашел сатир-защитник. Мальчишка с козлиными копытцами, надутый от важности своей миссии, взахлёб рассказывал про Лагерь Полукровок. Про зачарованные границы, про тренировки, про безопасность, которой хватит не на месяц - навсегда. Люк сжимал кулаки. Плохая идея. Ни разведки, ни плана, ни даже приличного запаса зелий - последние капли растеклись по горлышкам три дня назад. Но рядом уже шевелилось что-то крупное, Кастеллан чувствовал слежку, угрозу. Взгляд ещё не уперся им в спины, но скользил совсем рядом. Новый заказ – плата за новое зелье – займёт несколько дней. Оставлять девочек одних опасно. К ночи они добрались до фермы у реки Джеймс. Дружная семья "обычных". Десять полукровок-малышей. Тихая договоренность: еда и кров детям в обмен на зелья от тварей. Вдребезги разлетевшаяся надежда. Они опоздали на считанные часы. Пиршество. Распоротые животы. Отгрызенные конечности. Аннабет ревела, уткнувшись лицом в его куртку, пока они стаскивали хворост на маленькие тельца. Некоторым не было и пяти. Ундервуд лепетал что-то невразумительное, Люк не стал слушать. Он молча поджег костер. Полубоги умирают каждый день. Их редко хоронят. Ещё реже оплакивают. — Мы должны это изменить. Голос Талии дрожал, ломался на рваных вдохах. Факел с треском падал в костер, вспыхивая ярким заревом. — Эти дети... Они не заслужили такой смерти. Мы не заслужили. Она повернулась к нему, её глаза горели такой болью, что у Люка сжалось сердце. — Сколько ещё умрет, даже не узнав о лагере? — её ледяные пальцы впились в его руку. — Мы сражаемся. Хороним друзей. Любимых. А где боги? Где они, когда пятилетние дети остаются один на один с этой проклятой тьмой? Грудь кольнуло. Эта тьма была и его миром. — Мир жесток. — Нет! — она тряхнула головой, и слёзы брызнули в огонь. — Мир не жесток. Люди не жестоки. Что-то ломает их. Мы должны это остановить. Хотя бы попытаться... В этот момент она казалась такой хрупкой - его гордая, несгибаемая Талия. Нуждающейся в защите больше, чем когда-либо. Что он мог сказать? — Мы что-нибудь придумаем. Его обещание повисло в воздухе, тяжёлое, густое, смешалось с дымом погребального костра. — Я тебе клянусь. Её губы - солёные от слёз. Его руки, оберегающие от всего мира. Они стояли так, пока огонь не превратил всё в пепел. Вместе. Всегда. Навеки. Ему было девятнадцать, когда Талия погибла. То лето пахло тленом, от него веяло могильным холодом. Гроувер, проклятый сатир-неудачник, завёл их прямиком в пасть к полчищу тварей. Аидовых тварей - Люк узнал это позже, по тому самому привкусу пепла и ненависти, что въелся в язык. Убить Ундервуда на месте помешала Чейз. Может, сатир увидел в его глазах приговор, с тех пор и шарахался, как от прокаженного. Цена безопасности оказалась непомерно высока. Люк не знал, каково это - терять любовь. Тоскливый вой под ребрами. Тупая, пульсирующая боль. Боль такой силы, что, казалось, грудную клетку вскрывают без наркоза, выворачивают кости без анестезии. Он приходил к сосне - позорному столбу, где томилась душа Талии. Даже умереть спокойно ей не дали. Тогда-то и зародился план. Свергнуть богов. Уничтожить их проклятую силу. Вернуть чудовищ на страницы книг, где им и место. Ещё чуть-чуть. Ещё немного - и всё будет, как должно. Бессмысленно? Да. Она не вернется. Но он обещал. Чтобы больше ни один ребенок не погибал из-за родительского равнодушия. Чтобы боги-паразиты, пробравшиеся под кожу, поразившие органы, впившиеся в мир гнилыми корнями, наконец исчезли. Вырезать. Выжечь эту опухоль, не оставив и грамма. Иногда хотелось уснуть и не проснуться - сбросить эту удавку. Но стоило опустить веки... Её глаза. Ярче звезд. Ярче молний. Ярче всей этой чёртовой вселенной. И он шёл дальше. Это было слишком легко. Неестественно просто. Играть словами, манипулировать. Обман был у него в крови, тек по венам, и это не просто оборот речи. Первые месяцы Люк ждал расплаты - то ли клетки, как для Хэла, то ли казни на виду у всего Олимпа. Но боги... Боги оказались жалкими. Зевс - эгоцентричный, помешанный на теориях о заговоре параноик, Арес, вечно жаждущий кровавой бойни и Аид, алчущий власти. Боги склочны, завистливы, ревнивы. Обманывают и убивают, считаясь лишь с собственными желаниями. Все они играли по его правилам. А потом — молнии. Он даже не знал имени мальчишки с копной черных волос и глазами синими, как опрокинутое над пустыней небо. Широко распахнутыми, не знающими грязи этого, настоящего мира. Он вызывал в Люке симпатию, сожаление, гнев, раздражение. Этот мальчик, ровесник его Аннабет, верил в счастливую любовь, добро и богов. Как в их прогнившем мире он мог вырасти таким наивным? Тогда Люк просто подставил его под удар, не задумываясь. Импульсивный. Храбрый до безрассудности. Выбешивающе упрямый. Люк буквально кипел от ярости, когда Джексон сорвал его план. Потому что он втянул в это Аннабет. Его Аннабет. Ту, которую он годами отчаянно пытался оградить от всей этой божественной грязи. А теперь... Теперь Перси Джексон своим идиотским героизмом сделал её мишенью. Кастеллан хотел, но не мог его ненавидеть. Потому что в этом безумном упрямстве, в готовности рвать зубами глотку любому, кто тронет его людей, Люк узнавал себя. Того мальчишку, что с ножом в руках встал между Талией и бандитами. Того, кто сломал бы себе шею, но не дал её в обиду. Перси отчаянно цеплялся за своих. Как Люк когда-то. И это бесило больше всего. Полгода он провел в большом мире, притворяясь почти что смертным. После всего - после Талии, после молний, после краха - он сбежал. От богов. От лагеря. От себя. Жил почти нормально, если не считать воровства - слишком талантливого, чтобы останавливаться. Контрактов - легальных на проверку безопасности, нелегальных на "изъятие" ценностей. Папки в ФБР - его маленькой гордости. Было забавно. Почти по-человечески. Почти нормально. Пока прошлое не напоминало о себе случайным прохожим с лишней парой рук, василиском, истекающий ядом в парке. И туманом, что всегда давал ему фору. Недостаточно, чтобы вернуться. Той промозглой весной Люк затерялся в Нью-Йорке. На углу Джеймс-Стрит и Пятой авеню, там, где толпа сбивала с ног в любое время суток, он чувствовал себя невидимкой. До полубога с грязным прошлым никому не было дела. Массивные небоскребы, летние кафе, медленно заполняющие мостовую открытыми верандами, стеклянные двери офисных зданий. Небольшая квартира с окнами на центральный парк... Там Люк провел три месяца, открыв для себя дорогие бары, где алкоголь лился рекой, девушек, которых интересовало лишь "до утра", и вечеринки, после которых не оставалось ни имен, ни обязательств. Иллюзия свободы. Такая манящая, близкая… В один вечер она разлетелась впившимися под ребра осколками. Крепкая ладонь сжала его плечо, вырывая из призрачного марева, где он так легко растворился. — Кастеллан... Родригес. Люк вздрогнул - не от страха, от злости. Он не мог, не хотел возвращаться. Там осталась крошка Бетти, которая не простит ему заговор против богов. Там проклятый лагерь, где он лишь улыбка на пороге дома Гермеса. И Талия... Зевс даже не позволил похоронить тело дочери. Превратил её душу в живой щит. Она заслужила покой, а получила вечную службу. И все же — это его мир. Оказалось, он не один. Группа полукровок, таких же озлобленных, преданных богами, смотрела на него с надеждой. Глупо. Люк никогда не был альтруистом. Это Талия хотела спасать. Он - сжечь дотла. А теперь они видели в нём лидера. Символ мятежа. Какого чёрта? Мысль о возвращении обвивалась ледяной змеей вокруг позвоночника. Что они вообще могли сделать против бессмертных? Один раз он уже играл в эту игру. Думал, что стравливание богов между собой - решение. Ошибся. Нужно что-то радикальнее. У Люка была тысяча причин не возвращаться. Но вот он снова стоял у проклятой сосны на границе лагеря, чувствуя, как всё внутри переворачивается. Это было безумием и единственным выходом. Рискнуть душой Талии оказалось тяжелее, чем заключить сделку с Кроносом. С титаном он хотя бы знал правила игры. А здесь... Здесь он шёл против судьбы. Своими руками. Сам отравлял дерево, не доверив это никому. Пусть лучше её освободит смерть, чем вечное заточение. Аннабет. Умница. Его гордость. Сколько вечеров они провели за старыми книгами? И когда она вспомнила про руно, Люк остановился. Позволил Джексону и той аресовке унести золотую шкуру. Слабость. Нежно шепчущая: "А вдруг..." У него же были артефакты. Планы. Он мог всё исправить. Руно оказалось сильнее, чем все они думали. Грейс не просто освободилась, она вернулась. Ожила. Для неё не прошло и дня, а для него - вечность. Вечность, где каждое утро в зеркале его встречал мальчишка с мёртвыми глазами. Этот мальчишка вырос. Его взгляд — закаленный ненавистью, исковерканный презрением — разбивался о её хрустальную чистоту. Талия… Слишком юная. Слишком светлая. Застывшая вне времени. Она была мертва целых шесть лет, а затем вернулась и столкнула его со скалы. В её прекрасных голубых глазах было столько слёз… Фальшиво. Так. Фальшиво. Это больно и горько, это тьма, разъедающая душу, отравляющая каждый день, каждую секунду его существования. Их всегда и навечно оказалось так легко сломать. Было оно или лишь показалось? — Боги, почему? — голос рвал горло, превращаясь в истеричный хохот. Ладони в лунном свете казались мраморными, почти прозрачными. Мир расколот. Он изрезан осколками. Люк так не умел. Вырвать из сердца всё, что ноет и кровоточит. Притвориться, будто не было. Каждый день тьма под рёбрами росла, уничтожая по кусочку. Пухла. Гноилась. Становилось тяжело дышать. Талия пришла к нему, будто ничего не случилось. Будто не было шести лет мёртвого сна. И он не отравил её душу, убивая свою. Словно она не уничтожила его своим предательством. На борту Принцессы Андромеды, в туманной дымке, Люк хотел сломать её. Заставить почувствовать хотя бы десятую часть своей боли. Он был почти готов убить её. Она поняла - по его глазам, по тому, как он отвернулся - и упала на колени, цепляясь за его руки... Ничего не изменилось. Он не хотел разговаривать. Не хотел слушать. Он мирозданию войну ради Талии Грейс объявил, а она... Кровь с прокушенной губы капала на рубашку. Той ночью Торрингтон едва не выбросил девушку за борт. Неделями потом вылавливал Люка по барам. В какой-то момент Алебастр, наверное, спас ему жизнь. Существует черта, перейдешь её раз, и тебя засосет на самое дно. Ещё глубже, пробивая слои реальности, все дальше и дальше, пока над головой не покажется скалящийся Тартар. Люк не знал, что отчаяние имеет точку невозврата. Его спасла дружба. Не просто последователи - семья, выкованная яростью и надеждой. Силена. Ураган в человеческом обличье. Крик - громче грома, смех - жарче пламени. Но за этим пылающим фасадом пепелище. Богов не простит. И его - если дрогнет. Крис. Брат по крови, брат по ярости. Его мать умерла, царапая ногтями имя Гермеса на дверном косяке. Теперь он мечтает видеть Олимп в огне, а Люк — единственный, кто понимает. Эфан. Ходячий приговор. Сын Немезиды с весами вместо души. Видел, как боги крадут судьбы, как воруют жизни. Не мстит - вершит правосудие. Люку он напоминает, что даже в войне есть границы. Всегда рядом, всегда верен. Алебастр. Лучший друг. Его отца-алхимика убили за использование запретных формул. Теперь он переписывает реальность, подменяя божественные законы своими. Единственный сын Гекаты, унаследовавший от матери то, что в книжках смертных называли магией. А ещё десятки других. Те, кого предали. Те, кому некуда идти. Они видели в нём не просто лидера. И, когда после той ночи с Талией он почти сорвался в пропасть, именно они не дали ему упасть. Он просто не мог сдаться. При следующей встрече с Грейс Люк был спокоен. Ни боли. Ни гнева. Только ледяное безразличие, заполнившее всё внутри. Он больше не ловил себя на поиске её глаз в толпе. Не просыпался с её именем на губах. Талия Грейс перестала существовать - она сама сделала это с ними. Когда она присоединилась к охотницам Артемиды, Люк только рассмеялся. Обет безбрачия? Серьёзно? Его дни и ночи больше не принадлежали ей. Не принадлежали никому. Только мести. Только ярости, что пожирала его изнутри. Он видел их - сломанные судьбы, искалеченные жизни, дети, брошенные на растерзание. И клялся: Олимп падёт. Не останется камня на камне. Лишь прах.