Арабеск
25 апреля 2025 г., 00:05
«Судить о национальной культуре мы всегда должны прежде всего по ее идеалам. Это высшее, что создает национальная культура»
Если бы существовала Юрина нация, вершиной творения цивилизации считалась бы техничность. Четкость движения, самоконтроль, прозрачные ребра, докруты и прыжки, как иллюстрации к советскому учебнику. Если бы Юрина нация не занималась спортом, идеалами бы стали дисциплина и тишина. Тишина — то, к чему Юра сам стремился. Единственное состояние, в котором он отдыхал. Единственное, чего он был полностью лишен. МКАД стоял. Юра ничего не имел против таксиста, но против радио — не менее ста аргументов. Первые полсотни касались права песни «Сигма бой» на существование в принципе. Остальные делились на громкость, качество, осмысленность, своевременность и… Юра вновь уперся взглядом в экран ноутбука, где решал контрольную по мировой истории. Ему до истории было как до голубой звезды. Если бы он выбрал быть счастливым, он бы вообще общался исключительно на языке льда. Шуршал там, звенел. Молчал. И обитал бы там же. Тренировки, соревнования, плавно переходящие после 35 лет в тренерские будни. Он плевал на процесс зарождения Китайской народной республики. Он вообще предпочитал лишний раз не анализировать то, чего непосредственно не касался. Все равно выходила ерунда. МКАД стоял вмертвую, КАМАЗ перевернулся на левой полосе, его кабину поливал мартовский ледяной дождь. У Юры не ладилось с судьбой Гоминьдана. Как назло, очень захотелось сгонять на Тайвань. Или вообще хоть на какие-то острова. Полюбоваться. Послушать воду. Пока стояли авто плотными цепями, мотоциклы себя не ограничивали. Мимо Юры проехали двое бесстрашных, на низкой скорости. Белая БМВ справа от такси в страхе прижала уши-зеркала, пропуская темные силуэты в вымоченных дождем мотоциклетных куртках. У Юры пропустило удар сердце. Хотя он и знал, что того самого здесь не будет. А если и будет, он его не узнает за тонированным стеклом. Милкина квартира находилась, по-русски говоря, в жопе. Далеко в Бутово. Юре традиционно плохело, стоило выехать за пределы МКАДа, если только он не направлялся сознательно глубоко в область. Юра в третьем поколении москвич, как никак. По нынешним меркам, уже достижение. Грусть развеялась, сквозь ее темные пары проступили очертания злости. Снова шум, толпа, времени ни на что не хватает. Снова Юра что-то не успевает, ничего еще, по сути, не успел, кроме тренировок, но это уже даже не считается, а ведь уже устал. От него с каждым годом требовали все больше и больше, а он понимал в окружающем мире все меньше и меньше. Может, зря он всю жизнь посвятил спорту, забивал на школу и друзей. Юра подтянул спортивную сумку puma на плече. Промок. Почти насквозь. До Милкиного ЖК после поездки на автобусе, в час-пик ставшей пыткой, еще десять минут широким шагом. Дядя Яша всегда говорил — делай один шаг шире вместо двух шагов. Не мельтеши, а увеличь амплитуду. Юра продемонстрировал амплитуду, перешагнув своими длинными ногами через коричневую лужу с маслянистыми разводами. Милка открыла дверь, посмотрела очень напряженно, потом сняла цепочку. С недавних пор морщинка меж ее окрашенных в медный цвет бровей не разглаживалась. — Ну что? — поинтересовался Юра обо всем и ни о чем. Ему чего-то остро в жизни не хватало, но что помогло бы ему — сам не знал. Красные милкины волосы, сбившиеся на затылке, просвечивались коридорной лампой, как полусладкое вино. — Да вроде ничего. Но больно тревожно было. Ты долго добирался, — сказала она и ушла вглубь квартиры. — Пробки, — пояснил Юра и грохнул сумкой с коньками об пол. Завтра снова на каток. — Есть хочешь, ребенок? — Еще спрашиваешь! Булгур с овощами, запеченная белая рыба. Юра откусывал потихоньку, всю жизнь боялся, что кость застрянет в нёбе. Милка жаловалась. Чайник закипал в третий раз — чайники вообще рассчитаны на сто закипаний в день или нет? Стучал в окна дождь при сильных порывах ветра, Юра ощущал, как там холодно, промозгло, лениво туда тащиться, еще косарь за такси — господи, так и будет с дедом жить что ли, без надежды скопить на свое жилье. Так что он согласился на предложение Милки остаться. — И я уже не единожды его видела, и морда у него с каждым разом все страшнее и страшнее, как будто он не спит, ездит на разваленной четырке, слушаешь, Юр? Он точно какой-то неадекват, хуже всего, живет-то где-то здесь! Скорее всего, в соседнем доме… — Завтра пойдем, — ответил он, жуя, — если увидим, поговорю. — Спасибо. Милка подвинула ему коробку с овсяным печеньем. Налила чаю с малиной. Постелила на диване. Эта канитель длилась с их возвращения с чемпионата мира. Дикое неудовольствие от ноющей голени после неудачного приземление в декабре и серебра на ЧМ смешались в гремучую смесь с вечной Милкиной озабоченностью. Все началось с того, что она начала удивляться, как видит одних и тех же людей в метро по дороге на каток. Люди ее не впечатляли — как выразился Юра после описанного ею, как будто у всех диагностирован фетальный алкогольный синдром, настолько рожи кривые, хотя Милка и приказала ему быть добрее к окружающим. После того, как эйфория от переезда в собственную квартиру поубавилась, Милка приметила, что на нее то и дело заглядывается один бородатый упырь. Хрыч, в которого вмешали что-то афганско-арабское, по ее словам, смотрел неприятно, регулярно, и однажды пришел вместе с ней к милкиному дому. Через день Юра приехал сюда же. Весна вступала в свои права, сжирая серый снег на крышах невысоких административных зданий. Юра смотрел на поликлинику под окнами. Белое солнце бликами высвечивало шпионов зимы сверху и нещадно их жгло. Оно уже пригревало. Юра задумчиво держал в руке банку с витамином Д. Еле успел отправить контрольную до дедлайна. Еле все успевал. Шли к метро. Юрины белые кроссы не слишком радовались холодным грязным лужам, а он даже как-то не подумал о покупке осенней обуви, сразу перескочив с зимних тимберлендов на кроссовки. Вагон был забитый, поскольку тренировку перенесли на пораньше — все, чтобы Юра успел затем на репетицию к Витиному шоу. Нервирующего упыря Милка не увидела. На подходе к катку Юра оглядел парковку. Черного Кавасаки не было. У него тоже свои головные боли. Юру перетряхнуло. — Может, Якову скажешь? — спросил он. — А что я скажу? Пока это только у меня в голове, — ответила Милка, тоже оглядывающая парковку. Лед нес Юру к триумфу и умасливал тревожную голову, даря чувство причастности к великому и нужному. Как никак, честь страны. Бесполезный курс по мировой истории и питону в одном ряду с его миссией не стояли. Юра скрутил тройной флип, щадя связки. Юниоры в углу страшно визжали — так у них, в общем-то, шло рядовое обсуждение. Они пришли уже ближе к концу, отучившись в школе, и дядя Яша на них не обращал внимания, не его ведь дети, а у Юры в ушах стоял звон. Так хотелось тишины и спокойствия, хотя бы на неделю. В столовой позвонил дедушка, Юра рассказал ему, как дела, и поинтересовался его. Столовая — в соседнем от катка здании, где была тренажерка и спортивные залы. С недавних пор Юра опасался тут бывать, но ради обеда можно было потерпеть. — Потом Поте в уши закапал, — рассказывал деда умиротворяющим голосом, безотказно действующим на Юру, как седатив, — посопротивлялась немного, но потом начала слушаться. Понимает, что для ее же пользы. Врач сказала капать утром и вечером до конца недели. Потом снова сходим с кошей, проверим, как у нее отит вылечится… У одной из групп по каким-то боевым искусствам приближалась тренировка. Юра смотрел за мелькающими бликами на зеркальных дверях, которые то и дело тревожили крепкие пацаны, изредка кто был в ветровках сборной. Наметилась и головная боль Юры — черный байк с пилотом, который будто линейку проглотил, настолько прямо держал спину в седле. Загадка чуть рассеялась, когда байкер зашел внутрь, держа в руках шлем. Вот кто перед Юрой выделывался последний месяц, как кошка в течке. Какой-то невысокий азиат. Андеркат, зализанный, видимо, суперклеем, настолько его не потревожил шлем. Рюкзак North Face. Ох, ну нет, это определенно узбек фейс, который то и дело перед Юрой задирался. В последний раз поднял задним колесом цунами в луже перед катком. И Юра клялся, что он пялил именно на него под шлемом. Милка почти сразу отбежала в сторону, а его голова ни на сантиметр не повернулась. Сука. — Хорошо, деда, свозим ее еще раз, — не забыл он ответить в трубку. — Хорошая эта ветеринарша, да? — Замечательная, Юр. Сам знаешь, как хорошо животные чувствуют добрых людей… Байкер явно не ожидал его увидеть в столовой этого корпуса. Юра, в общем-то, тоже не ожидал тут быть. Азиат застрял в дверях. С ним все пытался поздороваться более крупный и куда более громкий чепушила, тоже с андеркатом, но волосы у того вились и создавали ощущение куда большей небрежности. — Ты совершенно правильно говоришь, — прокомментировал Юра дедовы слова и подумал: «Давай, сука, попроси автограф и распрощаемся». Байкер и его друг ушли. Послышался протяжный тренерский свисток. Юра посмотрел на фотографии, вывешенные в холле корпуса — мастера спорта по самбо, боксу… На парковке он укорительно посмотрел на Кавасаки, который радостно блестел черными боками под мартовским солнцем, тоже, вероятно, устав от долгой зимы.***
Юрин номер для шоу ставили под хит нулевых, рвущий души людей с давно сформированными лобными долями, да и сам Юра немного его прочувствовал, две недели стараясь найти вдохновение и параллельно избавиться от кринжа. Он отыгрывал этакого романтика, зовущего свою любовь убежать на край света от тех, кто мешал и не понимал. Юра предпочитал думать, что обращается к своей душе — ну, или к кошке. Да, он — одинокий трудоголик, рвущийся к вершинам и не находящий понимания, поэтому желавший сбежать. Точно. Людей на трибунах прибавилось, пока он раскатывался. Единственный человек, которому он был рад, — это Лилия Михайловна, которая также стремилась спасти его от кринжа авторства Никифорова и добавить в номер академичности. Юра выслушал монолог насчет своих кривых кистей и наконец вернулся в нормальное рабочее состояние. Наконец-то в голове тишина! И он просто катал то, что успел немного наработать в зале, не стремясь к большой лиричности. Хотя Никифоров и орал с трибун: Юра, больше сердца, больше крови! — Иди нахуй, — сказал ему Юра, но вышло себе под нос. Он вошел в кантилевер, коснувшись закинутыми за голову руками льда. Даже через перчатки чувствовалось, какой он ледяной и шершавый, какой знакомый, даже родной. Единственный, кто принимал и не доставал. А вечером еще глупые пары. После чернового проката Юра отошел к бортику высморкаться и столкнулся взглядом с байкером. Тот сидел на третьем ряду, одетый во все черное, и смотрел, кажется, не моргая, как Юра прочищал нос. Юра нахмурился. Байкер не смаргивал. Юра дернул подбородком в его сторону. Байкер показал большой палец. «Пропащий человек», — решил Юра и поехал катать дальше. На выходе из раздевалки он замялся. Милка ему не отписывалась после своей тренировки, никуда не звала. В общем-то у нее еще было время решить, что делать, пока он засел с онлайн-парами в закутке с креслами. Препод вещал про тренерскую этику, но Юра уже знал, что все это хуйня и что вон даже в гремящей на весь интернет академии в девочку не постеснялись швырнуть стул за сорванный в КП каскад. Вся эта теория будет работать только в идеальном мире. Но у него, конечно, были свои идеи, как ситуацию можно было бы улучшить прямо сейчас. Жаль, что никто у него мнения не спрашивал. Но и плюсы были — меньше работы, меньше брака. Юрино спокойствие после пар разбавил все еще стоящий на парковке черный байк. Его владелец ошивался рядом в одиночестве, и Юра, не думая, направился прямо к нему с желанием разрубить этот узел напряженности. — Ну и что тебе надо? — начал он без раскачки. Байкер вздрогнул, выронив гаечный ключ с гулким звоном, и обернулся. — Познакомиться, — быстро сориентировался он. — А хули ты меня месяц преследуешь? — Не знал, как подойти. Отабек, — протянул он руку, предварительно сняв перчатку. — Слушай, Отабек, — не ответил Юра на рукопожатие, — меня эти приколы, твои вилли-хуилли, не впечатляют, понял? — Жаль. — Если есть, что сказать, говори, а в остальном — не еби голову. И так проблем выше крыши, — выплюнул он. — Нужна помощь? Юра уставился на него, как на психа. Отабек смотрел без смеха в глазах и, кажется, вообще без единой эмоции в темных глазах. Руку он протягивать перестал, но перчатку не надел. Он был чуть ниже, но смотрел как будто сверху вниз. Юра загривком почувствовал, что это как-то связано с его непробиваемой самоуверенностью. — Мои проблемы — это мои проблемы. Мне главное, чтобы их число не увеличивалось, понял? Отабек кивнул. — Юра, да? — Ну да. — Классно катаешь. — Ты как на мою тренировку вообще попал? Отабек пожал плечами — широкими, туго обтянутыми мотоциклетной курткой с красными и зелеными диагоналями. — Связи, — сказал он. Юра фыркнул. — Слушай, если че, я не по мужикам, — сказал он. Отабек вновь взглянул на него с нечитаемым выражением в глазах. — Я тоже, — сказал он, — не пидор. Ты не так понял. — Сорри тогда, — Юра сделал усилие, чтобы не стушеваться. — Просто увидел, какие ты прыжки приземляешь. На чемпионате мира. Впечатлился. Это реально круто, никто другой в мире так не делает. На этих словах Юрины барьеры дали трещину, и он все же смутился. Все еще не мог нормально воспринимать похвалу. И от кого? От чокнутого, который на заднем колесе перед милкиной тойотой минуту ехал? И это на ТТК в разгар дня! Да он сам от него в осадок выпал! — Ну спасибо, — сказал он в итоге и выдал что-то вроде вежливой улыбки. — Сорри, реально, просто со мной еще так познакомиться не пытались. Не допер. Отабек странно прикрыл ближайшее к Юре ухо. — Да я тоже обычно так не делаю, — сказал он. — Но просто так подойти было бы тупо. Он вновь протянул руку. На этот раз Юра ее пожал. Еще немного помявшись перед Кавасаки, у которого Отабек открутил переднюю фару, чтобы поменять лампочку, они обменялись аккаунтами в телеге. У Отабека ожидаемо на аватарке стояла фотка, где он поднимает своего коня на дыбы. На фотке он был в шлеме. Других не было. Юра уехал вновь сторожить Милку.***
Всю неделю Юра ночевал у Милки и, хотя они одновременно шли к метро к началу тренировки или Юриных пар, ее причину тревоги он ни разу не увидел. Подумал, что Милке уже начало мерещиться на фоне стресса от переезда и перенапряжения от соревнований. Пока Милка в очередной раз нервно оглядывала вагон, Юра просматривал диалог с Отабеком. Слушал замиксованный им под фонк трек — пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом. И на фоне херачит прямо так, как надо, чтобы ни о чем не думать. Качало и вообще-то звучало гармонично. Может, он и его трек для шоу освежит? Смотрел видео со вчерашней тренировки. Там Отабек методично роняет раз за разом оппонента. Становилось страшно от его хай-киков. Отабек привез серебро с последнего чемпионата мира по муай тай в Таиланде. В Таиланде! Страшный человек. — Ты паранойю-то в себе не развивай, — сказал Юра в ответ на Милкин спич о хрупкости человеческой жизни. — Никто тебя ножом не пырнет и не трахнет. Я ему кабину набок сверну. Ты главное панику выключай и одна никуда не шатайся. Мне на Театральной выходить, сначала к Барановской иду. Плисецкий против воли улыбнулся пока редкому весеннему солнцу. К вечеру вновь обещали дождь. Он написал об этом Отабеку. Заодно улыбнулся хоть одной решенной проблеме. Пусть лучше перед его носом виляет байком знакомое лицо, чем непознаваемое нечто с туманными мотивами под шлемом. Теперь все более чем ясно. Он казах. Казах без понтов — не казах. А Отабек свою родину так или иначе любил. Юре, конечно, было немного приятно, что для знакомства с ним кто-то считал необходимым сперва вымахнуться. Прежде к нему все больше подходили с какой-то изначальной претензией или требованием. Хотя Юра не абы кто еще с юниоров, но ему давали мало шансов зазвездиться. Все самое экстремальное закончилось на спонтанной поездке в Японию. Юра отъехал от бортика, посмотрел на результат той поездки. Кацуки под его тяжелым взглядом запутался в ногах и чуть не исполнил вместо планируемого акселя нырок. Весь день настроение держалось примерно на третьем делении из десяти. Юра соскучился по деду и хотел к себе в комнату. С Милкиной паранойей не знали, что делать. Программа все никак не ложилась на душу. Пары были бесполезные. Дважды пыталась дозвониться мать. Юра плюнул и поделился с Отабеком. Пусть не рисует себе кумиров. «Настроение весь день кого-то прибить», — написал он. «Почему?» Потому что все вокруг идиоты и каждый себе на уме, хладнокровно подумал Юра, наблюдая, как Витя машет на него руками — за лед уплочено, а ну погнал отрабатывать. Отабек так и не дождался пояснений, но в ответ прислал видео, на котором очень смешно кувыркается через байк после неудачного приземления. У Юры внутри при первом просмотре все обмерло. Но Отабек уверил, что он отделался царапиной на локте, так что Юра без зазрения совести поржал. На следующем видео Отабек летел по трассе на скорости выше 150, подпевая песне на английском, и, когда мотоцикл пролетал мимо фуры, в особо узком месте его голос сорвался на ор. Юра ржал до слез, раз за разом пересматривая. От видео веяло такой свободой, которая Юре и не снилась, пожалуй, никогда. Хотя у Отабека было два источника дохода, ипотека и онлайн-школа по экономике. Сам он вряд ли был свободнее, чем Юра, с технической точки зрения. Его вторая тренировка начиналась в шесть, и Юра уже выглядывал Кавасаки на парковке. Долго ждать не пришлось — байк ловко и с рыком подрезал чей-то огромный новый крузак, встал на привычное место перед входом. Как пояснял Отабек, чтобы был под камерами. А то мало ли. — Привет, — сказал Юра. Это был второй раз, когда они общались лично. — Привет, — отозвался Отабек, тут же поднимая визор. Они пожали руки, Юра оценил плотность перчатки, которую тот не успел снять. — Слушай, — начал тут же Юра, — я понимаю, у тебя дел до жопы, наверное… — Сейчас не очень загруженный период, — возразил Алтын. Юра заметно приободрился. Пусть тогда отвечает за свои понты. — Трек ты прикольный скинул. А еще есть? Ты сам делаешь? — Да, — кивнул Отабек, стягивая подшлемник и засовывая перчатки в неизменный рюкзак. — И да. Он разобрался с вещами и заинтересованно на него взглянул. — А мне чего-то страшно не хватает в музыке, которую мне впарили для шоу. Ну, ты должен был слышать на трене. И я думаю… Может, ее можно типа освежить? Добавить динамики? Отабек задумчиво поскреб шлем, лежащий на сиденье. — Я покручу, — сказал он. — Скину тебе до завтрашнего вечера варианты. — Круто будет, — кивнул Юра. — Ладно, иди, не буду задерживать. Отабек ему вдруг улыбнулся. — Спасибо, — не выдержал Юра своей наглости. — Пока не за что. Но надеюсь, что будет, за что. Они пожали руки и разошлись. Юра направился к метро. Час пик и страшный шум, толкучка, духота. Хорошо бы пойти в автошколу… Но Юру весь год отвлекал ЧМ, на котором российской сборной поставили задачу выбивать максимальное количество квот. И он, продолжая борьбу со скачком роста, университетом и травмами, тренировался к ЧМ. Ждал Олимпиаду. Надежды на первые в жизни ОИ никогда не истлевали. Они сияли, как маяк на побережье, то и дело прорезая тьму повседневной суеты светом высшей цели. Юру кто-то сильно толкнул под ребра, и он чертыхнулся. Проверил сообщения — Отабек прислал фотку и спрашивал, как Юре нравятся его новые щитки. Милка спрашивала, когда его ждать. Писала, что видит того самого урода под окнами. Юра никогда не спрашивал, почему Милка не долбит мозги своим ухажерам, которые явно были бы рады погоняться за маньяком ради ее внимания. Она никогда не любила показывать свои слабости. Иногда это доходило до маразма — Юра, например, узнал о ее непереносимости лактозы спустя пять лет после знакомства по чисто случайности. Милка совсем не любила с кем-то делиться своими глубинными переживаниями. Кажется, по душам общаться она могла только с Гошей, который, несмотря на свою любовь к драме, прекрасно хранил секреты. Но теперь Гоша был помолвлен и старался не отвлекаться от своей невесты. Юра, правда, все никак не мог запомнить ее внешность и имя. Олеся? Алена? Или это бывшие, а теперь Василиса? На подходе к дому Юра начал присматриваться. На детской площадке еще играли ребяческие компании, напоминавшие стаи воробьев, щебечущих в кустах. Отабек прислал кружок с рассеченной бровью. Юра остановился, хмыкнул. У того болевой порог держался где-то на уровне стратосферы. Лыбится, а под широкой сероватой бровью розовое мясо блестит свежей кровью. Едва проснувшиеся почки, впервые разбухнув под дождевой водой, выдавали пьянящие ароматы земли и смолы. Юра писал Отабеку, стараясь продышать особо нетерпеливый куст. Весна подбивает его чувствовать какие-то движения души, про которые он забывает с приходом зимы. Каждый раз он будто заново сходил с ума, начиная все чувствовать кожей, а не пуховиком и равнодушием, рожденным трудоголизмом. Юрина забота не находилась во дворе. Он не понимал паникующие сообщения Милки, которая утверждала, будто он стоит прямо под окном. Они созвонились, но теперь и она его не видела. Говорила, отвлеклась на готовку. Диван у Милки в квартире был страшно неудобный, так что Юра спал на полу всю неделю. Милка только одеяло из вежливости поднимала по утрам. По вечерам раскручивала кулек на полу. Теперь они сидели на одеяле вдвоем, и Юра показывал ей присланные Алтыном видео — единственное, что действительно развеселило ее впервые за месяц. — Вау, — сказала она, — вот это плечи. Юра случайно перелистал к новому видео с тренировки, где Отабек отрабатывал удары локтями. Хмыкнул. — У него адреналиновая зависимость, — оповестил Плисецкий. — Так что не засматривайся. Намотается на столб, будешь рыдать. — Да мне-то что. Сам не будешь? — А я пока не очень-то привык. Юра вообще очень нехотя впускал в свою жизнь новых людей. Возможно, Алтын и правда удачно схитрил, сначала шокировав Юру своими выходками на байке. Он его запомнил — мало таких чокнутых встречал. Еще снег не до конца растаял, а тот выскочил на Проспект Мира на своем вороном железное коне и исполнял, сука, так, что Юра сквозь приоткрытое окно слышал, как будто моты ездили прямо ему по ушам. Он не сомневался, что это был он и его компания. Отабек сам признался. Любят проспект за то, что длинный и по ночам почти пустой. — Это друг Жан-Жака Леруа, — вдруг сказала Милка. — Помнишь? Отабек Алтын. Они в одном клубе по ММА. — Дружбан твоего бывшего что ли? — сморщился Юра. — Мы не встречались! — Но еба… — Заткнись. В общем, знаю я этого Отабека. И сразу, конечно, не скажешь, но человек он, пожалуй, слишком бесстрашный. Я бы вообще с мотоциклистами дел не имела, а он еще боксирует. — И в клубах диджеит, — задумчиво сказал Юра. — Но родители обеспеченные, — вдруг прервала цепочку генетических неудач Милка. — И сам по себе умный, как друг хороший, принципиальный. — Ага. А с девушками у него как? Милка на него странно посмотрела. — Что?! — Ничего, — она улыбнулась и не удержала хихиканье, что взбесило Юру только больше, — знаю, что была у него какая-то, но они расстались вскоре после нашего знакомства, так что я не успела ее увидеть. Она обняла себя за плечи, наблюдая за Плисецким. Тот, приподняв бровь, смотрел в ответ. — Это я просто спросил. Не надо связывать с тем, что у меня никого пока не было. — А почему, кстати? Юра изучающе на нее взглянул, но Милка не собиралась насмехаться. По крайней мере, пока, но вообще-то с ней всегда надо держать ухо востро, чтобы начать прятаться за сарказмом. — Потому что все вокруг какие-то лоховские, — сказал он. — Даже время тратить не хочется. Нет людей с такими же приоритетами. — А с кем ты последний раз пробовал? Да Юра не очень-то пробовал. Он и так ничего не успевал, и дни отдыха предпочитал проводить с дедом, с которым из-за плотного графика почти не виделся, хотя они и жили вместе. Деда был родным и никогда не разочаровывал. А еще Юра с болью замечал, как белеют его волосы, как сам он понемножку уменьшается, будто сморщивается, и предпочитал не терять время на бесполезных свиданиях, вечеринках, тусовках и гулянках. — Ну было пару раз, — ответил он уклончиво. — И мне не понравилось. В мой Google календарь не умещается, знаешь ли. — Да откуда мне, — хихикнула Милка. Они немного помолчали. Отабек прислал еще одно видео, но Юре хотелось посмотреть его в одиночку. — Ну и что, — сказал он, — говно человек или покатит? — Хороший человек, — ответила Милка, — только, как ты правильно определил, зависим от экстрима. «Я бы не стала», добавила она потом. Ее слова крутил Юра перед сном, глядя в потолок, казавшийся удивительно высоким, поскольку смотрел он с пола. На последнем видео Отабек бегал по крышам, ему кто-то пытался набить морду, пока он в мотошлеме, он крутился на байке и прыгал в прорубь. И все это под трендовый трек. Что-то типа… Плохо-похуй, снова плохуй, у Юры все как-то смешалось. Он нервно ворочался на своем царском ложе и думал, что, наверное, что-то упустил в жизни, о чем и сообщил Отабеку. Тот, видимо, уже спал. Юра в замедленном темпе просматривал его видео снова. В прорубь головой вперед. Вылез с каким-то крабом, твою мать. И как он седлает байк в одной майке. И как Кавасаки блестит на солнце всеми своими фактурными чертами, как будто хищная морда богомола вдруг обрела железные щитки. Юра вздохнул, переключил, разглядывая, как Отабек посылает кики и напрягаются мышцы на руках. Пресс, наверное, у него нереальный, но под футболкой не видно. Юра сделал усилие и отложил телефон. Дисциплина для него пока все-таки в приоритете.***
Утро встретило его угрюмой пасмурностью. Отабек писал: «Ты реализуешь свой талант. Мир должен быть благодарен за искусство, которое ты создаешь». Юра охнул от похвалы столь немыслимого масштаба. Разозлился. Подумал: «Да ты… А ты…» Фантазия иссякла, источник мудрости не планировал пополняться в течение всей весны. «Какой у тебя мотоцикл?» «Kawasaki Ninja ZX-6R» На следующие полдня Отабека то и дело прорывало на рассказ о деталях его байка. Юра молча смотрел на тираду из пятнадцати сообщений после своей дневной тренировки. Думал, как переварить столько технических терминов. Он под капот-то только пару раз заглядывал, у дедушкиной старушки уровень масла проверить. Но Отабек, кажется, и простым интересом с его стороны был удовлетворен. Они пересеклись в столовой. Отабек ел борщеподобную муть, сидя напротив своего шлема. Они пожали руки, и Юра кинул в компанию его рюкзаку свою сумку. Когда он вернулся со своим подносом, у стола стоял третий стул. Юра сел. — Че там с треком? — спросил он, засыпая пакетик с перцем в пустой овощной салат. — Есть пара вариантов, — ответил Отабек. — Скину ближе к вечеру, нормально? — Конечно. Спасибо. — Надо домашку закончить. — Угу. А что за домашка? — Там один бухгалтерский расчет, — Отабек забавно наморщил нос. Юра прыснул. Сунул в рот крупный кусок помидора. — Можем вечером пересечься, — сказал Алтын вдруг. — А где? — У тебя, у меня или на нейтральной территории. — Мм… Ты помнишь Бабичеву? Милу? Людмилу? — Это кто? — Отабек пристально взглянул на него. — У вас типа общий знакомый, Леруа, как его там. Ну, я пока ночую в ее квартире, у нее проблемы небольшие. Но об этом лучше не распространяться. В Бутово. Отабек какое-то время смотрел в сторону. — Я понял, — сказал он наконец. — У нее красные волосы. Вы встречаетесь? — Упаси Бог, — пришла очередь Юры морщить нос, — да ни в жизнь. Просто неприятность у нее случилась. — Я понял, — Отабек продолжил есть свой свекольник. — До Бутово можно по МКАДу быстро домчать. — Домчать, — фыркнул Юра, вспоминая обширность пробок на съездах в спальники. — Хотя… На байке вполне. Милка ожидаемо оказалась не против второго телохранителя в квартире. Юра поставил ее перед фактом, что расскажет гостю, в чем причина сбора. Мила была не рада, но Плисецкий наплевал — в его понимании, лучше вице-чемпиона мира по муай таю сразу известить, что капу можно далеко не убирать. Отабек, стоя в восемь вечера под окнами Милкиного дома, проглатывал эмоциональную тираду Плисецкого, как и ожидалось, без особых эмоций. Он как-то на выражения не тратился. Это у Юры голос от возмущения прыгал — хрен собачий, нервирует первый номер сборной, самый стабильный триксель в мире, а ему спать нормально не дает. Отабек же лишь кивал, держа под мышкой шлем. — Так что пока так, — закончил Юра, — пока здесь. Потом — надеюсь, хоть раз встречу и всыплю пиздюлей. — Давай только не в одиночку, — вдруг прорезался у Отабека голос. — Да тебе ж и пальцем никого тронуть нельзя, — махнул он рукой, — мастер ведь спорта? — Я умею и словами, — Алтын прищурился — вроде улыбнулся. Они поднялись на Милкин этаж. Та обещала покормить и не обманула — пахло пирогом с курицей и грибами, страх для счетчика калорий и очень желанная цель после тренировки и офлайн пар. Милка и Отабек поздоровались, как давние знакомые, хотя Юра и знал, что они лично встречались лишь несколько раз. Он все не мог привыкнуть, что за пределами его крайне широких личных границ спортсмены друг друга знают, общаются, дружат… Он как-то не интересовался таким. Отабек после ужина включил свой ноут, извлеченный из своего вечного, но классического и не дурацкого North Face, удобоваримого даже для Юры, не любившего рюкзаки всей душой. Юра принял от него наушники. Уши тут же заложило от шумодава. Затем заиграл осточертевший уже трек, который, тем не менее, звучал как-то иначе. Юра прислушался — дело было в подложке. Интересный бит. — Прикольно, — сказал Юра, — только ритм меня сбивает немного. Прогу уже не подобьешь под него. — Есть без бита, — сказал Алтын, уже включая второй трек. Юра вслушался. Некоторые части трека были переставлены и замиксованы с усилившейся в некоторые моменты электронной долбежкой в уши. — Вау, — сказал Юра. — Я бы это просто так слушал, если бы меня сам трек не затрахал. Отабек включил ему третью версию, где поиграл лишь с припевом. Юра дослушал, задумался. Милка скучающе подпирала ладонью щеку, сидя на стуле напротив. — Блин, да, — сказал он. — Второй либо третий вариант мне по душе прямо. Можно ты мне скинешь? Я покажу Фельцману и Никифорову. — И Барановской, — назидательно напомнила Милка. Юра фыркнул — уж кто-кто, а Лилия не одобряла трату его таланта на попсу с самого начала. Хуже варианта для нее уже не придумаешь. За окном совсем стемнело, а по телевизору, висевшему в кухне над микроволновкой, шли «Жмурки». Отабек явно наслаждался, Юра ржал, Милка, лишенная всего мужского внимания, не одобряла. — Колу, картошку и гамбургер, — повторил Юра низким голосом. — Соус к картошке надо? Ничче не надо! Алтын наконец проветрил белые зубы в улыбке, глядя на него. — У меня такая же была, кстати, — сказал он. — Что? — не понял Юра. — Бэха. Ешка. Тридцать четыре. — Шутишь что ли? На металл сдал, да? — Не, — Отабек мотнул головой, погрустнел. — Пришлось продать. Деньги из меня сосала, как дьявол. А я тогда в дырявых штанах ходил. Но там уже все… — Совсем все? — Почти совсем все. А год назад е39 купил. Все ей подлатал, пороги освежил, перекрасил. — Ты совсем мазохист? — Клянусь, ни разу не подвела. Благодарная. Юра цокнул, загуглил годы выпуска таких BMW. В первых пяти ссылках попался форум с мольбами объяснить, что значит стук «тыртырыр», когда садишься на водительское, а потом «бырбырбыр» и хлюпанье… Юра снова цокнул, вскинул брови на разброс цен на Авито. — Да ты угараешь, — сказал он. — Покататься хочешь? — Надоело одному до автосервиса толкать? Отабек ему хитро улыбался — видимо, привык встречать сопротивление. Юре казалось, что тот на каждое его возмущение все больше и больше оживлялся — даже в непроницаемых глазах огонек заплясал. — Поехали со мной до Коломны. Мне там деталь для мота забрать надо. — Да поехали. Только клянись, что доедем! После обхода района и осмотра того на предмет неприятных личностей Отабек укатил на рокочущем Кавасаки в сторону затухающего МКАДа. Юра проводил его взглядом, стоя под козырьком подъезда и пряча в карманы куртки сборной кулаки. Черный хищник влажно блеснул напоследок боком под зажегшимися фонарями. А Милка дома глядела странно. — Ну и что? — сказал ей Юра, переодеваясь в растянутую столетнюю футболку, присвоенную еще в начале недели. Милка сидела на диване в позе лотоса и смотрела широко открытыми глазами. — Знаешь, — начала она многозначительно, — ты можешь со мной делиться всем, что хочешь. — Например? — Ну… Давно не видела, чтобы ты так легко с кем-то сходился. — Я еще ни с кем не сошелся. — Но вы ведь едете вместе куда-то. Юра фыркнул. — Удивила! До Коломны — на спор, что его некруха не поломается на трассе, — он расстелил свое бедное ложе под диваном. — Не начинай. Я скоро с ума сойду от одного и того же в жизни. И все по кругу. Хоть раз на старой бэхе покатаюсь. — Он отбитый, — предупредила Милка в очередной раз. — Конечно! Иначе бы не стал вливать бабки в металлолом. — Не привыкай к нему, реально. Он хуже Леруа. Странный, закрытый и без башки. Мне рассказывали, что он залезал на высотку МГУ, потом пятнадцать суток сидел в обезьяннике. Чудом условку не схлопотал. — Да ладно?! Юра тут же полез в диалог спрашивать видео, хотя и знал, что еще где-то час не получит ответа — Алтын жил на севере и гнать ему еще порядка часа. — Острых ощущений тебе что ли не хватает, — вздохнула Милка. — Сама говорила, что он нормальный друг. — Но не для… Типа… — Что? Юра оглянулся на нее. Милка мялась, смотря сверху вниз с дивана. — Ты либо говори прямо, либо молчи, — сказал он ей. — Я с полуслова угадывать не горю желанием. — Для первых отношений лучше кого-то получше найти. Подобрее и поспокойнее, — разродилась та. Юра покраснел и обалдевше не нее уставился. — Ты че? — уточнил он. — Я не по мужикам. Выкинь эту грязь из башки. — Ладно. Извини. Ночью по потолку бродили отсветы от фар. Он думал, какие фары у бэхи — мутные или, наоборот, новые неоны, заботливо поставленные смуглыми загрубевшими руками. У Отабека были мозоли, ссадины, крупные костяшки и сухая кожа между пальцами. А Кавасаки вечно радовался жизни и новому сезону, ухоженный и блестящий, как уж в росе. На душе лежала невыразимая тяжесть — не прямо очень тяжелая, но слишком уж навязчивая, нудная и широкая что ли, как ковер со стены, вдруг упавший и накрывший его сверху. Требовалось чего-то нового — и освежить стоило не трек для программы, а его самого, его руки, ноги, голову, глаза. Наконец, хотелось глотнуть обычной жизни, смочить горло после того, как столько лет без перерыва грыз всухомятку предсказанную судьбу спортсмена. На утренней тренировке вторую версию трека одобрили — Юре выделили два дня, чтобы переставить части программы местами, подстроившись под новый, более бодрый ритм. Виктор с трибун больше не требовал крови и разрыва аорты. Плисецкий катил не в пример активнее.***
Юру он заметил, сказать по правде, задолго до чемпионата мира. В тот день Плисецкий был в составе сборной на официальном вечере, организованном брендом спортивных добавок. Жан заставил его смотреть в ту сторону, чтобы оценить его очередную партнершу, а глаза почему-то зацепились за калифорнийский блонд и идеальный профиль — прямой нос, симметричное очертание свежих губ и острую линию челюсти, сжатой и опущенной, как у тигра во время охоты. Отабек всегда умел ценить красоту, тем более такие неограненные (непричесанные) самородки, и не сразу осознал, что разглядывает парня. Отабек приходил в норму после того, как переломал два нижних ребра на неудачном мотозаезде, ходил с Леруа на тренировки фигуристов в соседний корпус и чувствовал, как у него нешуточно прыгает сердце вместе с тонкой, изящной, как клинок, фигурой в черном, ежедневно показывающей трудолюбие, страшное в своем упрямстве и продуктивности. Отабеку казалось, что это надуманное — возможно, сказывается долгое душевное одиночество, или, что еще вероятнее, тяга к чему-то новому. Поэтому пробовал переключаться. Но к другим парням не то что не тянуло, просто отталкивало, девушки не цепляли, и его эта гиперфиксация на русском фигуристе в некоторые моменты даже смешила своей неповоротливостью. Решающим моментом стал не триумф Плисецкого на чемпионате мира, а его изящное движение, уловленное в один из вечеров, когда Отабек уже выходил с катка. Изящная кисть в черной перчатке взмыла в воздух, Плисецкий сделал дугу будто по мановению одного своего пальца, по-особенному прогнулся в пояснице и отвел ногу назад. Блеснуло перекрещенное лезвие конька. Арабеск, вспомнил Отабек. Когда-то из-за этой позиции он ревел в туалете детского спортивного лагеря. Не хватало гибкости. Какая адская грация. Какой адский в ней труд. — Ты че замер? — спросил Леруа. Его красноволосая спутница не стеснялась глазеть на Отабека в любую свободную минуту. Видимо, слишком впечатлилась после того, как побывала на джимхане, где Жан обошел Алтына только в одном — количестве сбитых конусов. — Ничего, — ответил он. — Болезненные воспоминания из детства. — Выбьем в октагоне. У них был один шанс пересечься и познакомиться по-человечески — на дне рождения Бабичевой. Только тогда Отабеку наваляли сполна на ринге, так что вся левая часть морды была лилово-синей и опухшей, а правая рука не поднималась и не разгибалась. Выглядел, прямо говоря, по-идиотски. Плисецкий, как обычно, казался ему небрежно-идеальным. Охуенным. Успешным, талантливым и… Очень злым. Огрызнулся с матершиной, стоило какому-то лоху перед ним замешкаться на секунду, преградив путь. Отабек замер, усмехнулся. Изменил маршрут. Решил — не сегодня, не так. Такого — только сразу заинтересовать либо сходить в долгую экспедицию нахер. У Леруа и Бабичевой стремительно распадалось то, что не успело наладиться, и через считанные дни возвращалась невеста Жана из Канады, чтобы поддерживать его в подготовке к дебюту в небезызвестной лиге. Отабек суммировал свои навыки, раньше положенного вытащил своего «ниндзя» из ипотечной зимовки в Тушине и заставил его отрабатывать вложенные десятки тысяч. Отработки, на первый взгляд успешные, вызывали косые непонятливые взгляды зеленых, как смешанный русский лес, глаз и ровно ноль заинтересованности. Зато сам увязал все глубже. Замозолил страницу на Википедии и ролики с прокатами на Youtube, со второго аккаунта в телеге подписался на Ангелов Плисецкого и серчил соцсети с нужными тегами на предмет талантливых нарезок. Думал много — настолько, что пару раз говорил с ним во сне. Не помнил потом, о чем. Наверное, о том, какие крепкие у него колени и связки, приземлять ежедневно столько прыжков. Уму непостижимо, какая у него солдатская дисциплина. Ежедневный труд — как лесоповал, обеспечивающий ровное горение природному таланту. Алтын еще никогда не терял настолько голову. Но в жизни все оказалось, как всегда, более интересно и непредсказуемо, чем во сне и в воображении. К образу Юры Плисецкого, примы на льду, чемпиона, феи, органично вписались его дерзкая речь и вызов буквально в каждом слове — умеешь? Можешь? Будешь? Не сломаешься? Да неужели? Алтыну этого не хватало. Хотелось удивлять. Его ешка ловила четырехконечные звезды солнечных бликов на своих намытых боках. Салон поблескивал и пах виноградным кондиционером перед знакомством с Плисецким. Было по-весеннему тепло, Отабек сменил кожанку на винтажную толстовку Supreme, стоившую каких-то баснословных для своего возраста денег, но он уже привык переплачивать за уникальность. Оперся бедрами на капот, стоя перед девятиэтажкой недалеко от проспекта Мира. Как чувствовал, где открывать мотосезон. Юра выскочил из подъезда, моментально скатился вниз по лестнице и посмотрел по сторонам, выглядывая его. Отабек ответил на звонок. — Я напротив шлагбаума, — сказал он. — А-а-а, — сообразил Плисецкий, наконец повернулся в нужную сторону. Он перебежал дорогу, не оглядываясь — у Алтына парадоксально сжалось в груди. Остановился перед бэхой, громко сказал: «Вау». — Я думал, она сейчас будет, знаешь, типа, куски металла ронять в пути, как хлебные крошки, а она бодрячком, — резюмировал он. Отабек не удержал улыбки. — Ты, походу, реально шаришь во всем этом, — продолжил Юра, многозначительно обведя капот красивой рукой с длинными пальцами, и подскочил к двери: — Ну, едем? — Конечно, — Отабек разблокировал авто. — Ближайший автосервис как раз за углом налево. Юра в ответ фыркнул и запрыгнул в салон, закинув назад спортивную сумку с изображенной пумой, начинающей свой гибкий прыжок. Дорога обещала пробки лишь на выезде из Москвы, солнце заливало широкую панораму города и отдавало белесые четырехконечные блики на светлые дома и капоты окружающих машин, меж которых шашковала олдскульная ешка, стремясь как можно скорее проскочить грустное Выхино и вырваться на магистраль меж полей и высокого, по-весеннему теплого, голубого неба, в которое глядели едва начавшие завязываться пахучие почки. — Я уже люблю этот день, — вдруг заявил Юра, прервав мирное гудение Паши Техника из магнитолы. До этого он с мечтательной улыбкой засматривался в приоткрытое до середины окно. — Ты бы знал, как учеба затрахала. Бесполезнятина. — Представляю, — подтвердил Отабек. — Я вообще не понял, зачем первое образование получал. — А какое у тебя? — Экономическое. — Ты ведь и сейчас что-то по экономике учишь? — Да. Но теперь я наконец учу то, что пригождается в жизни. Юра коротко засмеялся и помолчал. — Трек ебанутый, — сказал он. — Лефортовский маньяк. Я Милку вспомнил. — Она точно не выдумала этого горца? — Сам в душе не ебу. Я ведь ни разу так его и не увидел. Может, просто стремно ей одной в квартире. До этого ведь все время с кем-то Яков селил. — Я понял. Зови, как сам поедешь, понаблюдаем еще. — Спасибо что ли. Хотя тебе это, думаю, в тягость. На другой конец Москвы мотаться. Я сам в ахере с дороги, — Юра цокнул и вытянул ноги, насколько мог. — Мне только в радость лишний раз покататься. Откинь кресло назад, если хочешь. Юра помучил немного настройку сидений в бэхе и наконец разобрался, как опустить под себя кресло. Пока болтали, выехали из Москвы — за городом начиналось высокое, свободное, оттаявшее небо, на котором парадоксально низко держались белые рваные облака, бежавшие в противоположную от них сторону. Плисецкий оперся локтем о дверцу, запрокинул голову. В своей джинсовой куртке с меховым воротником он выглядел крайне гармонично в темном кожаном салоне, тоже с любовью обновленном Алтыном. Плисецкий, казалось, все время думал о чем-то своем, но подмечал детали по пути — такую же, только серебристую бэху (она на несколько лет старше, Юр, это имеет значение), перепаханное поле, цветные изразцы на деревянном доме в придорожном поселке. Темно-зеленый кукурузник, высоко и неспешно летевший сквозь облака, наискось от их маршрута. Отабек наблюдал, как тот разминает длинные стройные ноги на «Газпроме», пока заряжал БМВ «джи драйвом». Юра вытянул вверх руки, Алтын вспомнил его кантилевер на льду и мысли свернули не туда, а оголившаяся линия светлой кожи на животе запомнилась ему слишком отчетливо, хотя, конечно, не стоило бы. Юра присел на капот, выспрашивая что-то про тренировки. Отабек ему отвечал, стирая каплю бензина влажной салфеткой — боялся, заржавеет корпус, сам красил, потея от страха ошибки и напряжения, как мул. Рассказывал про спарринги и то, как тренирует кики на железных столбах. — Ты можешь сломать кокос локтем? — серьезно спросил Юра. — Я в рилсах видел такое. Отабек, не удержавшись, засмеялся. — Могу, пожалуй. Вечером можем проверить. — Давай. А арбуз разбить сможешь? — Смогу, — принял ответственность Отабек, и Юре это явно понравилось. — Арбуз легче пробить, чем кокос, думаю. — Ну устойчивость арбуза только через несколько месяцев проверим. — Проверим, — согласился Отабек, наконец, завершив косметические процедуры. — Запрыгивай. Когда дорога стала достаточно свободной, он, не удержавшись, нежно дал боком — повилял задницей влево, вправо. Юра на пассажирском издал крайне приятные, хоть и нечленораздельные звуки радости. Отабек бы хотел думать, что к ней примешана и доля восхищения. — Ты пиздецки водишь, — выдал Плисецкий. — Признайся, где учился? Отабек прикинул, тянет это на комплимент или на осуждение. Поставил на первое. — Просто много практики. И, пожалуй, чтение форумов. — Серьезно? Тебе что, лет тридцать? — Мне двадцать два, — Отабек хмыкнул, — это просто большой утерянный пласт культуры. — Рэп про ксанакс и еблю в жопу мне был понятнее, чем эта электроника, — вдруг переключился Юра. — Правда? Это Summer of Haze. Легендарный. Можешь переключить, если хочешь. Пароль — один девять девять один. — Не, мне нравится. Просто раньше я такое не слышал. Прикольно. Юра все равно взял телефон, но не чтобы переключить. Отабек испытал странное чувство удовольствия от того, что его вещь взял именно он. Едва слышно хмыкнул сам себе. Плисецкий, как оказалось, изучал его плейлист и аккаунт музыканта на Яндекс.музыке, составлял свой порядок песен. Следующий час они ехали под неспешную болтовню и на удивление гармоничную подборку из электроники, в том числе замиксованную им самим, и рэпа, все время отсылавшую Отабека мыслями куда-то в Москву нулевых — увешанную рекламой, веселую, немного небрежную, серо-коричневую и в звездчатых белых бликах от солнца. Они въезжали в Коломну через промзону. — Нереальный видок, — оценил Юра, — тыщу лет не наблюдал такого. Его поразили длинные ряды гаражей-ракушек и, вероятно, привлек внимание громадный цех комбината, стоявший, вероятно, уже лет десять заброшенным. Бетон, стекло, темные подтеки под длинными оконными рядами, высокий и хмурый, как задремавший великан. Отабек свернул к гаражам. — Ой, — напрягся Плисецкий, — куда? — Тебе же понравилось? — Ну. — Поближе не хочешь взглянуть? — Ну… Хочу. А куда тут?.. Отабек заглушил машину рядом со старинным черным Геликом, возрастом примерно с его ешку, но едва ли на ходу. По правую руку — кладбище простеньких машин и одной ауди родом из начала девяностых. По левую — ряд гаражей и тишина, спокойствие, долгожданное одиночество. Их заливал померанцевый теплый свет клонящегося к горизонту солнца. — А пойдем, — ответил он Юре. — Будешь доверять или нет? — Буду. Только если не убьемся. Они прошли через разбитую широкими шинами грязную дорогу к сухому холму, на котором возвышалась прошлогодняя желтая пожухлая трава. Пейзаж напоминал скорее осенний, нежели апрельский. — Клещей не нахватай. — Ух, бля… — Через заборы лазил? — Ага. Они перемахнули через разбитое сверху бетонное ограждение, пригнувшись, отправились ближе к цеху. — Собаки не сожрут? — Юра говорил шепотом. — У меня перец с собой. Залаз был через довольно высокое разбитое окно, ведущее в комнатку охранника на КПП. Отабек дал Юре короткую инструкцию, запрыгнул с разбега, оттолкнувшись от стены, и ухватился за подоконник. Протиснулся внутрь, огляделся, — тишина, пыль, свалка и воняет застарелым воздухом, — и потом помог Юре подтянуться. — Ахуеть, — оценил он. — Это еще ладно. Смотри и слушай, как бы на охрану или сигнализации не попасть. — Так цех заброшен? — Звенелки все равно могут быть. Они вышли в цех, синхронно задрали головы — бетонный потолок высокий, как небо, перемежеванный стальными тросами, кранами и железными мостами, через загаженные огромные окна вливается снопами света припыленно-оранжевое солнце. Отабек вслушался, притягивая Юру за рукав. Пошел вперед. — Хочешь наверх? — Конечно! Отабек проверил одну из железных лестниц на крепкость и звонкость, потом вторую, третью, удовлетворился последней и хотел поманить Юру, но тот благоразумно оказался рядом. — Пойду первый, не отставай, не вставай на середину, чтобы не было громко. Юрины шаги сзади были легкие, как будто он наступал на железную ступеньку лишь половиной своего веса. Они оказались на середине высоты цеха, и Юра тихо-тихо сказал: «Вау». Сказал еще: «Круто», указав рукой на то, как причудливо солнечный свет огибает огромные железные механизмы, стальные коробы и остовы автомобилей, ржавеющие по бокам. А Отабек уже заметил две идущие фигуры с другого края цеха. — Будь очень тихим, — сказал он. — Охрана. Давай быстро спустимся. — Ой. Они пару раз зазвенели-таки металлом на пути вниз, быстро пробежали к коридору, нырнули в комнату охранника, где еще остались пылиться какие-то папки и бумажные карточки работников в деревянном кейсе. Отабек приземлился на землю первый и вытянул руки, чтобы подхватить Юру в полуметре от земли — боялся, что драгоценные лодыжки могут претерпеть неловкое приземление от спешки. Плисецкому это ожидаемо не понравилось, но он только фыркнул, быстро высвободившись от чужих рук. Нырнув в машину, оба сразу пристегнулись, и Отабек заблокировал двери, одновременно заводя бэху. Та только мигнула ясными фарами, дала назад и вырвалась из лабиринта длинных гаражных лент. — Вовремя свинтили? — Крайне вовремя, — сказал Отабек, разглядывая указатель. — Там рядом вообще-то действующий завод. Оттуда и охранники. — Все равно ахуенно. Никогда не видел такие здания изнутри. Отабек ему улыбнулся, и Плисецкий — в ответ, затем опустил полностью стекло и уложил локти на двери, высовываясь в окно. Видно было, что он продолжал улыбаться. Бабичева позвонила, стоило им припарковаться возле ЖК с арендованной на ночь квартирой. Пока Отабек списывался с агентом, Юра немногословно переговаривался. Алтын запоминал номер квартиры и код от ящика с ключами, когда он вдруг напрягся. — Ну и?.. — уточнил он. — И ты уверена, что это не?.. Честно говоря, со стороны звучит как дурость… Зачем? Ты только переехала. Ты уверена вообще, что он смотрит на твое окно? Сфоткай… Сфоткай прямо щас! Отабек вздохнул. Он неплохо разбирался во всяких уловках и манипуляциях. Вся эта история порой казалось ему ловко надуманным, продолжительным во времени предлогом для поиска внимания и регулярных встреч. Он украдкой разглядывал Юру, бросив свой телефон — светло-розовые обветренные губы, светлую кожу, темные, высокие в разлет брови, часто хмурящиеся. И вот сейчас. Его вырывало в ту жизнь с московским суетным водоворотом дел, хотя уговор был на двухдневную его кражу. Он огладил темное дерево салона бэхи, стер крупинки пыли с верха кнопок. — …не будет меня до понедельника. Ну хоть какой-то отдых заслуживаю я?.. Не знаю я, что делать… Как вернемся, Отабека попрошу приехать… Все, давай. Прощай. Пиши, как будут новости. Юра кинул телефон на колени и откинулся на сиденье. Закинул руки за подголовник. Сладко зевнул. — Можешь звать меня Бек. Или Бека. Он взглянул на Алтына. Зеленые глаза в тени стали напоминать хвойный лес в сумерки. Взгляд всегда был прямой — может, порой даже дерзкий. Изучающий степень силы и стойкости того, кто напротив. Его способность к действию. — Окей, — сказал он с расстановками. — Прикольно. Бека. Слазим еще куда-нибудь? — Конечно. Они закинули сумки в комнату, где стоит один разложенный диван. Пока Юра его осматривал, Отабек созванивался с товарищем, который обещался передать ему цепь из рук в руки. На кухне зашумела вода, щелкнул чайник. Условились о месте встречи. Недалеко был кремль — надо было погулять там Плисецкого и чем-то удивить. Юра появился в дверях комнаты. Сказал: — Чаю совсем нет. Ни пакетика. — Куплю, — отозвался Бек. — Я не тебе, Сослан… Высокие окна выходили на двор с бедноватой детской площадкой, где песочница представляла собой гору рыжего песка, и большое поле, которое, тоже, вероятно должны были застроить в течение нескольких лет. Отабек перекладывал в памяти моменты сегодняшнего сближения — один на двоих воздух с тонким запахом винограда внутри бэхи, доверчиво вложенные в его руки тонкие жилистые предплечья, рукав его джинсовки меж пальцами, крепкие бедра, предупредительно пойманные им в метре от земли. Мягкость серых Юриных спортивок и твердость мышц, скрывавшихся под ними, теплили ладони, и подходило сердце ближе к горлу. Юра приблизился к нему со спины, стоило ему отложить телефон, и протянул свой айфон с разблокированным экраном. Алтын понял не сразу, что требовалось, заглядевшись на сухожилия и зеленоватые вены на запястье. — Полюбуйся на эту рожу, — вернул его на землю Плисецкий. — Ну да, — Отабек разглядел на фотографии странный темный силуэт. — Скажи ей, чтобы носила с собой перцовый баллончик. — Угу. Вообще довольно странная история. Почему он появился, когда я уехал? Отабек пожал плечами. Его цепляло, что Юра брал на себя слишком много ответственности в этой истории. А в силуэте мужика в темноте он не сумел разглядеть того бородатого маньяка, которого ему описывали. Он, вероятно, даже не глядел на окно. — Может быть такое, что он или кто-то из сообщников наблюдает за квартирой, сколько внутри человек, — нехотя продолжил он тему. — Я спущусь, дойду до Вкусвилла. Подождешь? — Ой, нет. Я с тобой. — Отдохни после дороги. — Это тебе логичнее отдохнуть, ты же вел машину. — Я не утомляюсь за рулем, — на душе Алтына в подтверждение его слов просветлело. Не таким эгоистом и зацикленным на себе зазвездившимся пиздюком был Плисецкий, как его описывали добрые языки. Отабек много чего слышал, но только при личном общении примерно понял, откуда все мифы и легенды берут свое начало. Прогулки острого языка по болевым точкам мало кто выдерживал, а Юра никогда не церемонился. Его волосы, русые ближе к корням и светлеющие к кончикам, просвечивались догорающим в поле закатным солнцем. Он громко и эмоционально рассказывал — как однажды к нему ломились в номер в гостинице после одного из этапов Гран-при и про преследующую его третий год подряд больную фанатку, под каждым постом в соцсетях написывающую, что он якобы развел ее на бабки. — И ладно если бы она только мне жизнь портила, так она высматривает всех, с кем я появляюсь вместе, и в их аккаунтах тоже спамит. Давно было, год назад, она написывала двум людям из сборной после того, как я фотку с ними запостил. Короче, брр, — Юра передернул плечами. — Сейчас ее пыл поугас немного, может, я уже не так на фею похожу и меньше ее шизу будоражу. Он со злостью сплюнул, влетел на ступеньки Вкусвилла и оглянулся, поджидая его. — Скинь аккаунт, пробью, — сказал Отабек, неспешно поднимаясь к дверям и открывая первым. — Прижмем, если не успокоится, статьей. Скрины ведь делал? — Да, скринов сотни… Да вроде в жизни хоть не лезет, хотя раньше тревожился. Юра странно и как будто с подозрением на него взглянул, но быстро переключился на полки с чаем, закопался в ценниках и коробках, выискивая нужный. — Скинь акк все равно, — настоял Отабек. — Ладно… Ройбуш любишь? — Люблю. — Или травяной? — Можно. — Иван-чай еще вкусный очень. — Давай. Юра откопался из полок с четырьмя коробками в руках и сказал: «Блин, выбери». Отабек наугад ткнул в чай, на котором ему понравилась сдержанная серая гамма и мечтательное фото полевых цветов. На пути к кассе Юра подхватил овсяное печенье с клюквой, и Отабек расплатился за все. Коломенские улицы ближе к историческому центру все напоминали частный сектор, хотя тихий и опрятный, с ухоженными домиками за стройными заборами. Юра все восхищался мордой бэхи, обзывая ее то черной пантерой, то вором в законе, пока они ждали товарища Алтына, и рассматривал внутряки под капотом, а Алтын хвастался мощной начинкой, которую докрутил своими силами до безукоризненности. Он видел, что Юра не очень врубается — смотрит с прищуром, чуть строго, но вовремя угукает, так что Отабек все старался подбирать понятный лексикон и аккуратно внедрять пояснения, но чтобы не выглядело, будто он учил. Балансировал и приманивал Юрино любопытство. Старался. Сослан Юре сразу не понравился, а тому было хоть бы что. Передал Отабеку приводную цепь, снятую с некрухи, за спасибо. Поржал, что они идут гулять, а не кутить за ДК. Распрощался. — Отряхни цепь от насвая, — сказал Юра, когда тот отошел на достаточное расстояние. Отабек не сдержал смешок. — Ты прав, — просто ответил он. — Давай где-то тут поедим? Они завернули в первую кафешку на главной улице. Ели пельмени — с бульоном и сметаной, свежевылепленные. Пили иван-чай. Отабек заново оценил русскую кухню. Юра ему говорил — это еще что, у них с дедом в морозилке три кило. Телятина, индейка. Он кутался от сквозняка, еще пахнущего по ночам зимой, в свой меховой воротник, и Отабек сходил закрыть стеклянную дверь кафе плотнее. — И понял в итоге, что себя в чем-то ограничивать — бестолковое дело, — продолжил Юра, когда он вернулся, — хватило одного обморока. — И правильно. — И сейчас у меня пять банок с семенами стоит. И порошок брокколи. Хочешь, поделюсь? Клетчатка, протеин, все как надо. По-провинциальному черное ночное небо украсило себя тонкой серьгой серебристого месяца, тихая роскошь, сверкали синие и зеленые звезды, порой они кутались в вуаль сероватых облаков. Юра шел рядом, тоже тонкий и какой-то серебристый, болтал практически без умолку, что Отабек еще днем приписал себе в графу личных достижений. Порой влезал в его личное пространство, дергал за руку и сжимал плечо. Они проходили мимо древней белой колокольни с куполом широким, какого Отабек еще никогда не видел вот так вживую, и Юре тоже она понравилась, он ее фотографировал, потом тащил к дальней башне коломенского кремля, где над широкой аркой висела обгоревшая икона Богородицы, а Отабек заинтересованно оглядывал окно справа от входа, где над решеткой окна обвалился кирпич. — Ты не ислами… А-а-а… Не мусульманин случайно? — вдруг спросил Юра. — Нет, — усмехнулся Отабек. — У меня светская семья. Подождешь минутку? — Слушай, а это ничего? — Ерунда. Отабек подтянулся и влез на окно, наступил на нижнюю перекладину решетки, перевалился на другую сторону. Юра встревоженным взглядом наблюдал за ним с земли. — Скажи, если кто проходить будет, — попросил Отабек. — Конечно!.. Юра пробурчал что-то еще, но Алтын уже пошел проверять, открыт ли ход наверх. Узкий коридор кремлевской башни встретил его залежами мусора и разочаровал. Лестница была заложена кирпичом. Воняло. Он быстро вернулся к Юре. — Надо залезть в башню, — сказал Отабек, спрыгивая на землю, — только не в эту. Уже превратили в свалку. — Треш, — изумился Плисецкий, — это же исторический памятник. — Точно. Они ходили по центру кругами, разглядывая арки деревянных ворот, цветные наличники и тихие дворы невысоких домов. В одном из дворов, где стояли раскидистая белая береза и старая колонка, Юра захотел пить, и Отабек покачал для него рычаг, затем придержал волосы, лезущие ему в рот, к которому он подносил сложенные лодочкой ладони с набранной водой. — Спасибо, — сказал Юра. Бешеный поток чистой холодной воды иссяк. Отабек убрал светлые мягкие волосы за ухо. — И часто ты так? — Что? — Хочешь куда-то забраться. Куда типа, ну… Не следует. — Ага. Не люблю ходить там, где ходят все остальные. Кайфа мало. Юра хохотнул. — Скажи, что ты просто хочешь от всех свалить. — Конечно. Чем меньше людей, тем выше мое настроение. — Вот тут мы похожи. Плисецкий взглянул на него почти одобрительно. Они забрели в переулок между домом и высоким забором на пригорке, и Юре очень понравилось, как висит тонкий месяц над деревянной крышей одинокой кремлевской башни, выглядящей запущенно, а Отабеку вдруг очень понравилась сама башня. — Пойдем, посмотрим поближе, — позвал он тихо. Чуйка не подвела — часть стены башни оказалась обвалившейся, несмотря на целые участки нового кирпича там-сям, заложенного, видимо, для символической поддержки стены, ждущей глобальной реставрации. — Проверю, можно ли залезть. Не зацепись за колючку. Отабек проследил, как Юра отпрянул от куска колючей проволоки, притаившейся в сумраке, как тонкая железная гадюка, и нырнул в узкий проход между беседкой с мангалом и забором. Под слабым светом фонарика на телефоне вырисовывалась почти отвесная стена из кирпича с манящими выступами, практически идеально подходящими для того, чтобы подняться по ним, как по лестнице. — Вот блин, — шепотом сказал Юра, оказавшись за спиной. — Мы вот так полезем что ли? — Давай проверим, есть ли лестница внутри, — Отабек легко сжал его руку, подтянул к себе. — Включи фонарик послабее, чтобы не палиться. И всегда смотри под ноги. — Окей. Оказавшись внутри башни, синхронно подняли головы — посмотрели на несколько провалившихся уровней деревянного пола, выглядящих, будто через них пронеслась ракета, но то были лишь время и забытье. — Все-таки снаружи заберемся, — решил Отабек. — Окей. — Я пойду первым, смотри, куда буду наступать. Одно главное правило — всегда сохраняй три точки опоры. Переноси только одну ногу или только одну руку. Хорошо? — Ага. Отабек любил спорт, пожалуй, больше, чем что-либо в жизни, ему нравилась сила, оправданный риск и то преимущество, которое дает ему форма. Он легко влез по кирпичам, кое-где цепляясь лишь за едва заметные выемки и надеясь лишь на цепкость рук и силу мышц. Забравшись на верхний ярус, лег на деревянную широкую доску, служившую полом. Передняя часть ее обрушилась вместе с кирпичами, оставив острые концы. Отабек занял позицию понадежнее и свесился, чтобы направлять Юру. Тому, впрочем, советы требовались лишь изредка — он мог делать шаги чуть шире за счет длинных ног, так что Отабек подтянул его сверху уже через полминуты, втащил к себе на настил. Постарался отряхнуть его джинсовку от пыли. — Да фигня, — отмахнулся Юра шепотом, — а мы на самый верх сможем попасть? Алтын улыбнулся его мгновенной заинтересованности — вот только что смотрел неодобрительно, пробираясь задворками, но как быстро почувствовал вкус. — Проверим, — ответил он, — смотри под ноги. Смотреть было на что — деревянные доски, хоть и широкие, иссохлись, между ними зияли щели и достаточно далекая земля, на которой упокоился обвалившийся острый кирпич. Отабек перескочил к тому, что раньше было лестницей, а теперь — смесью грязи, песка и дерева. — Здесь можно подтянуться, — сказал он, подхватывая Юру под руку на широком шаге, — у тебя как с этим? — Да супер. — Отлично. Больше всего Отабеку в таких делах не нравились нытье и вопрос «зачем?», чем Плисецкий не страдал. Алтын еще не успел поставить вторую ногу на пол верхнего этажа, как почувствовал, что сердце ускорило бег от радости за свой успех. — Охуенно, — сказал Отабек и подхватил Юру за руку, — давай скорее. Смотри. Вау? — Вау, — согласился тот на выдохе. Они сидели на деревянном запыленном полу под крышей кремлевской башни. На срубе стен и на деревянных перекрытиях причудливым узором ложился желтый свет фонарей с улицы, втекающий со всех сторон из узких бойниц. Стояла оглушающая тишина, которой ничуть не мешало тихое Юрино дыхание. Отабек смотрел на него вместо залы башни — видел, как расцвела на лице улыбка после удачной шалости, как сияли глаза, ловя оранжевые фонарные блики, и ему нравилось его мальчишеское счастливое лицо. — Так тихо, — сказал он, глядя прямо в глаза Отабеку, — и спокойно. Как будто мы в другом веке, а? В каком-нибудь лохматом семнадцатом. Мы бы тогда враждовали, да? Ты бы летел на коне с саблей наголо, а я тебя отстреливал бы с лука из этих бойниц. Он засмеялся с придуманного сюжета и увлек в смех Алтына. — Наверное, — ответил Отабек. — Хорошо, что мы попали сюда сейчас. Будешь со мной дружить или нет? Юра удивленно взглянул на него — в светлых радужках отразилось что-то доверчивое и почти мягкое. — Давай, — сказал он. — Буду. — Сфоткать тебя? — Хочу. Они поднялись, и Отабек увлек его к центру комнаты. — Не наступай только на середину доски, — предупредил он. Юра отвлекся от созерцания, опустил голову и сказал: «Блять». — Тут же, блять, лететь несколько этажей, — он остановился, глядя вниз, — под нами пол ходуном ходит. — Не провалится, — попытался успокоить его Отабек. — Тем более если на середину перекладины наступать не будешь. Под конверсами Юры рассохшийся деревянный пол расходился довольно широкими провалами и, если посветить фонариком, можно был рассмотреть твердую землю, с которой они наблюдали уровни башни в начале пути. Отабек взял его за предплечье. — Блин… — Не переживай, ничего не случится. — Клянешься? — Клянусь. Юра отмер, двинулся вслед за ним, аккуратно обходя дыры и особо подозрительные доски. Отабек подвел его к бойнице, сквозь узкую щель которой была видна колокольня — та самая, которая понравилась Юре за раскидистость купола и древность. — Ну как? — Да, — выдохнул тот, — заебись, конечно. Отабек сфотографировал его красивый профиль на фоне бойницы и белого купола. На обратном пути сфотографировал посреди комнаты — на доработанном айфоном кадре Юра задумчиво глядел на деревянные перекладины на потолке, а вокруг него танцевали оранжевые полосы от света фонарей, которые пропускали бойницы. На каждом отрезке пути спускался первым — смотрел на Юрин узкий таз, смотрел, чтобы нормально приземлился, не повредившись. В самом низу поддержал за талию, оказавшуюся неожиданно тонкой, надежно спрятанной в оверсайз шмотках.***
Вечерело, заря догорала впереди, пока сзади догоняли свинцовые темные ночные облака. Юра вывесил локти за окно бумера, положил на скрещенные руки подбородок и прищурился навстречу ветру. Отабек жал на газ, ешка рычала, как амурский тигр — и порывы ветра били в лицо теплыми тугими потоками так, что не получалось вдыхать, и Юру это дико смешило. Чтобы подышать, он отворачивался и смотрел на черную задницу автомобиля и белоснежный мерседес, все пытающийся их догнать. Замерзнув, залез в салон. Посмотрел на Отабека — тот вел, будто сидел на диване у себя дома, и совсем не напрягался, разгоняясь почти до двухсот на автомагистрали. А у Юры прыгало сердце в двухсотый раз за их короткие выходные. — Закинешь же меня домой? — прикрикнул Юра, чтобы перебить шумный ветер. — Еще спрашиваешь. — Уточняю! Ночью Отабек успел сходить в душ и принести в комнату чай, а Юра все сидел в голубоватом свечении телевизора и пялился через широкое окно на черное небо и яркие холодные звезды. Алтын дал ему кружку, пахнущую ромашкой и чабрецом. От искусственного света телевизора рельеф его тела подчеркивался выгодно и напоминал рельефную броню — кубики пресса, выпуклая грудь и проработанные мышцы рук, протягивающих ему чай, разбавленный холодной водой. И ведь запомнил же. У Юры сладко тянуло в груди после ночной прогулки и незаконного попадания в кремль, куда, вероятно, еще не каждый сотый турист попадал. На Отабека за рулем олдскульной бэхи ночью он глядел, как на национального героя, спасшего человечество от глобальной тоски и апатии. Запахло весной, тепло повеяло свободой межсезонья. Юра вдруг вспомнил, что имеет право делать пару шагов в сторону от катка и универа. Отпил чаю. И ведь запомнил же он, что надо разбавлять. Затем Юра вдруг нашел канал National Geographic и изучал, как размножаются муравьи. Отабек раз приблизился — убрал часть его волос из кружки, принял Юрину благодарность. Но руку далеко не отводил. Юра чувствовал, как его гладят по макушке, пропускают между пальцами пряди и расчесывают его волосы от корней. Это провоцировало регулярную пробежку мурашек по спине. Юра мог бы от этого избавиться, кинув один злой взгляд в сторону Алтына. Но продолжал смотреть на муравьиную королеву. Как только легли на разложенный диван, представляющий собой большой твердый квадрат, затянутый белой простыней, Юра подумал, что едва ли уснет. Алтын дышал довольно шумно, занимал ровно половину дивана. Юра разглядывал потолок, на котором отражались всполохи белых дворовых фонарей и изредка — желтый свет фар, поздно вернувшихся в свое ночное стойло под открытым небом. Отабек спал на животе, согнув ногу и отвернувшись к дальней стене. Бугры мышц на спине тускло подсвечивались отблесками из окна. Юра загляделся — как холмы. Из светлой поляны выступающей лопатки взгляд падает прямо в темное озеро тени. Ему бы такие мышцы очень хотелось. Он уснул незаметно для себя и проспал глубоким сном вплоть до самого часа выселения, умываясь потом впопыхах — Отабек решил его не тревожить. И он чудесно выспался. — Бека, я забыл сказать, — снова перекрикивал Юра ветер, залетавший в салон бэхи, — твой трек одобрили для моей программы на шоу Никифорова! Отабек вдруг широко улыбнулся, продемонстрировав ровные белые зубы. — Поэтому я торчу тебе пригласительный, — продолжил Юра. — И рекомендую не отказываться. Нормальный билет на это шоу может десятку стоить, Витя раскошелился на спецэффекты, еще чуть — и Голливуд, епта. Ты чем занят пятнадцатого апреля? — Вероятно, смотрю твой номер на шоу? — Все правильно! Юра удовлетворенно откинулся на подстроенное лично под него кресло и тут же чуть не подскочил от неожиданной вибрации телефона. Звонила Милка. — Алло?.. А-а-а… Слушай, мы едва в Москву въехали, — он встретился взглядом с Алтыном и закатил глаза. — Я хз. Вообще-то домой хотел попасть… Ну вот еще!.. Да бля… Да понял я… Он сокрушенно бросил телефон между колен, не попрощавшись, и завел глаза к потолку. Стекло у окна плавно поползло вверх. Вся эта канитель уже сидела у него в печенках. А завтра вновь лошадка забегает по кругу — учеба, каток, хорео… Ему со скрипом удалось выдрать на выходные два дня. — Ну что там, Юр? — спросил Отабек. — Да все та же чушь. Звонит в панике, типа он снова под окнами. Просит приехать. Она уже совсем с ума сходит. — Ты хочешь поехать? — Ну бля… Придется. Не бросать же ее там. Можешь закинуть меня к метро, пожалуйста? Что там поблизости? Есть что-то на кольце? Отабек уже вбивал новый маршрут в приложении, периодически кося на дорогу. Хмыкнул. Юра, приглядевшись, увидел знакомый адрес, заданный как конечная точка маршрута. — Все понятно, — сказал он. — Только там дом девять дробь два. Вроде… Ща проверю. Ночная будняя Москва баловала почти свободными дорогами. Сильные Отабековы руки удерживали руль, он рассказывал про любимый им замиксованный трек, а Юра наблюдал за желтыми бликами на шильдике руля, бело-голубом. Бэ-эм-вэ. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз… Чертовщина лезет ему в голову. Бесовщина и казахские понты. Магнитола пела: Я люблю твои запутанные волосы, давай я позвоню тебе еще раз Бэха, свернув на МКАД, то и дело нагло повисала на чьем-нибудь хвосте, иногда помаргивала дальним светом и неслась дальше, стоило ей уступить дорогу. У Юры то и дело замирало сердце — казалось, вот-вот врежутся, проблем не оберешься, детали бумерской лощеной морды не соберешь. Но ничего, прокатывало, и Алтын даже не менялся в лице, а Юра изумлялся его тихому хамству, сопоставимому по размерам с его собственной наглостью. — А ты посвятил ее кому-то? — спросил он от балды, потому что не врубался в технические аспекты творения трека. Отабек молчал минуту. Юра мог поклясться, что глаза у него немного остекленели, как будто он погрузился в воспоминания. — Ну… Как сказать. Наверное, да, — выдал он наконец. — Это как мое ощущение. Но оно — от конкретного человека. Юра угукнул, не отводя взгляд. Чувствовал, что за сказанном еще витает призрачное продолжение. Магнитола снова запела: «Корабли имеют сердце и возможность выбирать и, погибая, улыбаться». — У тебя запутанные волосы, — сказал вдруг Отабек. — Да это от ветра, они легко путаются, — Юра попытался прижать растрепавшиеся пряди ладонями. — Потом расчешу. Отабек посмеялся, блеснув кромкой белых зубов. Сбавил скорость, стоило навигатору заговорить о камерах контроля скорости. — Предупредил Милу, что я приеду? — Говорил еще в тот раз. Ничего, переживет, даже если не помнит. Достало меня уже к ней кататься каждый раз. Забралась в самую жопу, лучше бы и дальше снимала хату на Соколе. — А почему все еще катаешься? — Ну а что? Бросить ее, что ли… Хрен она кому еще расскажет, украдут, потом ищи-свищи. Хоть бы сфоткать этого мудака разок — и в полицию. Отабек одобрительно хмыкнул. В молчании лицо у него стало каким-то уставшим. Черный бумер приткнулся в неудобной позе на скругленном краю тротуара. Юра выскочил из авто, стоило двигателю заглушиться. Тут же скрутился, хрустнув позвоночником, в одну и другую сторону. — Мы кокос не выпили, — вдруг вспомнил он. — Блин. Может, в «Спар» заскочим? — Пойдем, — Отабек на сквозняке съежился в своей толстовке — винтажной, понтовой, винной с зелеными рукавами и выпуклыми вышитыми буквами на груди. — Маньяк не убежит? — Да куда он денется, — махнул Юра рукой. Ночью все еще чуть-чуть веяло запахом морозов, резкий ветер, снующий меж многоэтажек нового ЖК, обжигал неожиданным после дневного солнца холодом. Отабек схватил его за запястье, удержал от слишком поспешного шага на проезжую часть — семейная шкода все рыскала, искала, куда бы приткнуться на забитой парковке. — И так везде в этих новостройках, — резюмировал Плисецкий, — носа не сунешь. Квартир понастроили, а инфраструктуры никакой. И соседи — хер пойми кто, половина приезжих. Ой… Ну к тебе это не относится. Казахстан — хорошая страна. Отабек заулыбался. — Я понимаю, о чем ты. И не понимаю тех, кто целыми фамилиями переселяется в тесные двушки. — Да-а-а… И откуда столько у них родственников? Я вот с матерью не каждый месяц созваниваюсь, только дед и есть. А у кого-то аж до пятиюродных. — Не знаю. У меня знаются максимум до троюродных. Юра засмеялся на это замечание и поймал ответную улыбку. Решил: хорошо, что не обижается. Хоть один человек есть, с кем пообщаться открыто можно, без жесткой фильтрации мыслей и слов. Отабек в диалоге был гибким, как Юра в студии Барановской. — Тебе что-то в магазине надо? Из продуктов? — спросил он в трубку. — Мне надо, чтобы ты быстрее в квартиру поднялся, — ворчливо ответила Милка. — Я с Отабеком, — запоздало предупредил Юра. — Э-э-э… — Так что, надо что-то? — Два перца болгарских возьми. И воды пятилитровку. — Кирпичей тебе не притащить еще? Пятилитровку взялся нести Отабек, пока Юра обнимал три кокоса, пару упитанных перцев и кустистый ананас. Для проформы обошли двор Милкиного дома, но особо подозрительных не выявили. По Юриным наблюдениям, привычный взгляду разномастный сброд, гремучая смесь уставших искателей лучшей жизни, по глубокой ошибке забредших в сторону Новой Москвы. — Что, на экзотику потянуло? — встретила Плисецкого Милка, почему-то глядя ему в глаза, а не на кокосы. — Тыщу лет хотел это сожрать, — отбрил он, сунув ей в руки часть своего хитрого набора. — Ну что тут твой маньяк? — Он ушел час назад. До этого четыре часа под окнами стоял. Вот на том месте, которое я тебе фоткала. Юра тяжко вздохнул и пробуксовал мыть руки, не зная, куда деть ананас. — От сталкеров советуют избавляться двумя способами, — вдруг заговорил Отабек, Плисецкий слышал его глухо из ванной. — Либо тотальным игнором, либо насилием. Если первое не работает, попробуем ему объяснить иначе. — Мне кажется, это не просто сталкер, — отвечала Милка. Голоса удалялись в сторону кухни, и Юра, домыв руки, последовал за ними в обнимку с ананасом. — В соцсетях он меня не преследует, только вот, в жизни. И у меня правда уже чесотка развилась от нервов — мне кажется, он хочет меня не просто напугать, а… Отабек проскользнул в ванную на место Юры, зашумела вода. Тот уставше смотрел на Милку. — Ты мне скажи, почему мы все никак пересечься с ним не можем? — грозно уточнил он. — Не знаю, — Бабичева выглядела замученной, невыспавшейся и очень, очень раздраженно на него глядела. — Думаю, хитрый он. Понял, что вы ходите ко мне. Он ведь мог видеть нас в метро вдвоем. — А-а-а… Пидор. Они разместились на кухне. Отабек и Мила обсуждали каких-то общих знакомых — все казалось, что они кружат вокруг гвоздя программы, лишь поглаживая его через детали чужих жизней и не решаясь взяться за него прямо. Юра в унылом состоянии духа съел три чечевичные котлеты, сам этого не заметив, и судорожно принялся записывать их в счетчик калорий. Но даже в своей продовольственной суете понял, что на самом деле передавали друг другу собеседники — Леруа женится, и это пиздец. Ситуацию мог спасти только трюк с кокосами, о чем Юра поспешил всем об этом напомнить. Алтын с сомнением принял от него большой зеленоватый кокос, взял в ладонь покрепче и, прицеливаясь, несколько раз с небольшим размахом ударил локтем по кокосу вкруг. Каждый удар сопровождался брызгами кокосовой воды, которые заставляли Милку материться, и сочным хрустом — Плисецкий внутренне сжимался, боясь, как бы в кокос не ссыпались казахские кости. — Мать твою, — обрадовался Юра, когда он отковырял расколотую часть кокоса и припал к нему ртом. — А ну покажи локоть! Отабек отпил достаточно, чтобы кокосовый сок не тек через край, и согнул правую руку. — Даже не особо покраснел, — Юра потрогал шершавую кожу. — Ладно кокос, — встряла Милка, которую фокус не очень впечатлил, — он тебе и пиво зубами откроет. — После моего последнего визита к стоматологу — уже не рискну, — хмыкнул Отабек, придерживая Юре кокос. — А я пиво не пью. Тот облизался после мягко-сладкой кокосовой воды и совсем забрал плод из его рук — освободил, чтобы Алтын приступил к операции по вскрытию второго. — Ну, короче, все понятно, — сказал он. — А что там с Жоп-Жопом? Милка кинула в него яростный взгляд. Кажется, что не переболело — как недопетая песня, перерезанная самолетом из Канады. — Да ничего такого, — ответил ему Отабек, протягивая второй откупоренный кокос. — Принял решение не разрывать помолвку под влиянием родителей. Может, это и к лучшему. Останется при своей трешке в Замоскворечье. — Шикарный там дом, — задумчиво произнесла Милка. — Партийцы раньше жили. Юра передал ей кокос. — Фу, — сморщилась она, отпив, — как перебродивший компот. — Ну мой возьми. На третьем кокосе локоть все же покраснел, став на смуглой коже почти бордовым, и Юра, невзирая на возражения, поставил его на подушку из замороженных вареников с картофелем. — Мой тоже вкусный, — сказал Отабек, высматривая что-то в кокосе или на столе, — хочешь? — Не, — отозвался Юра, — пей. Этот нормальный. А кто его невеста? Отабек пожал плечами без особых изменений в глазах и уголках губ. Вареники под локтем прошуршали. — Да так, — ответил он. — Неплохая девушка, правда родители сосватали. Училась в Монреале на журналистку. — А работать женой планирует? — Ходила собеседоваться в российский Vogue, — вставила Милка. И, подумав, добавила: — Они гармоничная пара. Оба яркие. И она правда его очень любит. В кухне натянулась тишина, как липкая паутина, и они оказались все ею облеплены. Было неловко, но никто ее не смахивал. В Милкиной новостройке от соседей доносился каждый их шорох возле стен — особенно слышно было, как что-то вставляли в розетку и вынимали оттуда, как ругались на детей. — Ладно, — сказал Юра, — ты в Коломне обещал на крышу залезть. А я уже тыщу лет не был. Последний раз только в Питере выходил, а это когда было! Года четыре назад. Отабек глядел на него с бархатной мягкостью в темных глазах. Ни разу за него не взбесился за несколько неразлучных дней. Юра его выдержке поражался. И вообще — много чему. Теперь, например, локтям. — Можем проверить, какой тут выход на крышу, — ожидаемо поддержал он идею. Но Милке их активности совсем не нравились. — Давай еще тут свои причуды начни, — сказала она Алтыну. Тот оказался невозмутим, как скала. — Это почти школьное развлечение. — Слетит надежда российского фигурного катания с 20-го этажа, я тебе лично голову откручу. — Я бы никогда не подверг Юру реальной опасности. — У тебя каждый шаг — реально опасность. Сколько вот ты по трассе гнал? Плисецкий со стуком опустил кокос на стол. — Вы что, — сказал он, — охуели? Я вам домашний питомец? Дай мне подышать, Баба, затрахался я уже жизнь задрота жить. Мне уже полтора года как восемнадцать! Она устало уронила лицо в раскрытую ладонь. — Если опасно, то не пойдем, — примирительно сказал Отабек. — Опасно, блять! Чайка на голову насрет — одна там опасность. — Юр, психи, бомжи, торчки — вот кто обычно по падикам и крышам шастает. Не учись у Алтына ничему, это наглядный пример ошибки выжившего. Вот расскажи ему, — она тыкнула в сторону Отабека пальцем, — как вас по крышам какой-то маньяк гнал. — Это был охранник, — поправил Отабек, — и не гнал, а мы просто сделали прыжок в полметра на соседнюю крышу и спустились там. Никто даже не поцарапался. — Расскажи тогда, как с байком ты тридцать метров кувыркался. Там-то были царапины! Или как чуть под фуру на трассе не залетел, — Милка расходилась, — как в участке двое суток держали за то, что на завод МиГ залез. Этим делился уже? Или только геройствами своими? — Я в ахере, — восхитился Юра, — а видео есть? Ко всем эпизодам желательно. Отабек глядел на нее очень пресно, а после слов Плисецкого вздохнул. — Если у тебя с башкой проблемы, — подвела Милка итог, — здоровую заражать ими не надо. — Душнила ты дикая, — ответил ей со смехом Юра, — как будто мы в осиное гнездо хуи окунать собрались. Со стороны Отабека донеслись полузадушенные звуки, а Плисецкий продолжил напирать на хмурую Милку. — Прекращай в мою мамку играть, у меня с родной-то отношения не клеятся. Он нормальный, адекватный и спокойный человек. А уметь выходить за рамки официоза и все эти правильные своды — вообще замечательный навык и источник вдохновения. Херней мы не занимаемся, только этим… Как его… Урбан эксплоринг, вот. — Точно, — кивнул Отабек. — Так что оба — шмотки потеплее и на выход. Баба, сил нет на твою кислую мину смотреть, погнали. В лифте Мила скуксилась еще больше, запахиваясь в короткий пуховик — хотя Юра и пытался ее отговорить от такого утепления, мол, апрель на дворе. Лифт остановился на предпоследнем этаже по настоянию Отабека, для безопасности, и они перешли на лестницу. Четыре пролета, причем последние два оказались более темными и грязными — и Отабек подвел их к закрытой на большой замок двери. Осмотрелся. — Тут пролазно, — сказал он, указав куда-то вбок и вверх. — Я схожу проверю, подождите. — А куда ты собрался? — не понял Юра, глядя на сплошную решетку. — Вот там, видишь, расставлены чуть в сторону прутья? Пролезу, посмотрю, какой замок на двери на крышу. — Бля, как ты это только увидел… Отабек, удерживаясь за перекладины, пролез чуть вперед и протиснулся боком меж двух прутьев, которые правда оказались чуть расширены. Исчез в темноте следующего за закрытой дверью лестничного пролета. Милка, стоило им оказаться наедине, попыталась дать ему подзатыльник. — Издеваешься?! — Ты куда меня затащил, — прошипела она, — и себя заодно! Я тебе говорила, что он конченый. — Да он просто охуенный! Самый уравновешенный человек в моей жизни. И умный, что пиздец. — Ты слепой, Плисня? Их спор шепотом прервал сам Отабек. Он взялся за прутья и сказал: — Давайте по одному. Там можно пройти. — Да я не влезу, — засомневался Юра. — Если я пролез, то ты и подавно сможешь. Бабичева, матерясь сквозь зубы и слабо это скрывая, доползла до лаза и втиснулась, ощутимо застряв на моменте задницы. — Копчик не сломай, — прокомментировал Юра. Он сам в два маха добрался до нужных прутьев. Отабек приставил ладонь к верхней части пролаза, и Юра мысленно его благословил, проехавшись макушкой по его руке, а не по железу. Втащил длинные ноги и распрямился. — Шило в жопе, — не одобрила Милка в очередной раз всю эту затею. — Молча, — порекомендовал ей Юра, идя за Отабеком к маленькой комнатке. Тем временем Алтын вжикнул молнией нагрудного кармана и достал отвертку. Юра на это сказал: «Бля-а-а». — Кипятком еще начни ссать, — Милка его пнула. — Будьте тише, — предостерег Алтын. Он забрался по узкой железной лестнице к маленькой двери с навесным замком, пошуршал металлом о металл, и Юра увидел, как открытый замок беспомощным пауком распластался на Отабековой ладони. — Ничем не стучите, — сказал Отабек и, толкнув дверь, вылез на крышу. Юра пропустил Бабичеву, а затем и сам завороженно поднялся к дверце, через которую уже виднелось темное ночное небо с далекими белыми звездами. — Вау, — сказал он, выпрямившись. — К краю лучше не подходить, особо не светиться, громко не говорить и пригибаться, чтобы никто в окнах не засек, — проинструктировал Отабек и, взяв его за локоть, помог перешагнуть связку проводов, стелющихся по земле. — И на железные листы не наступайте. — Окей, — ответил Юра. Они прогулялись из края в край, Милка за ними неохотно следовала, но, в отличии от них, хотя бы не мерзла на морозном высокоэтажном сквозняке. Посмеялись втихую со странного пацана в окне внизу с длинными худыми руками, похожего на паука. Потом Юра подобрался к краю и опустился на колени к перегородке, сложил на ней руки. Перед ним уютный спальник светился тысячей домашних желтых лампочек. Ветер парадоксально казался нежнее и теплее, чем внизу, возможно, за счет разгоряченной от радости крови. Юра считал панельки перед ним — насчитал пять однотипных и смотрел, как тюнингованный до самой жопы жигуль дает боком на кольце слева. В ближайшем доме напротив видно было, как люди пьют чай на кухне, смотрят телевизор или занимаются ерундой за компами. И такие люди нравились ему куда больше. Они не знали, кто он и где, а ему можно было просто посмотреть, сколько нужно, и тихо уйти, когда надоест, без объяснения причин. Рядом на колени опустилась Милка. Она смотрела встревоженно. — Боюсь за тебя, — прошептала она, склонившись к нему. — Да ладно, — Юра широко и, наверное, несколько сумасшедше улыбнулся, — знаешь, я почти счастлив. Милка вздохнула. — Ты всегда любил нестандартные решения, Юрка. — Надеюсь, это поможет мне выиграть Олимпиаду. — Чтобы до нее хотя бы доехать, не садись на мотоцикл к Алтыну. — А ты, будь добра, не грусти из-за зазнавшихся мудаков. Отабек тихо окликнул их сзади, вероятно, нарочно не прерывая их диалог своим физическим вторжением. Юра развернулся к нему и привалился спиной к ограждению. Подошедший ближе Отабек сверкал темными глазами на фоне грязно-серого ночного неба, на котором повисли маленькие звезды, как россыпь бриллиантов. — Чего так улыбаешься? — спросил он, улыбаясь ему в ответ до складочки на левой щеке. — Воздух пахнет льдом, — ответил Юра. Если бы Милка отошла хоть на метр, он бы позвал Отабека сесть рядом. Наверное, навалился бы ему на плечо — ради тепла. Они бы нашли, над чем еще посмеяться в горящих окнах обжитых квартир. Отабек сделал еще шаг вперед и опустился ровно у поджатых Юриных ног. В глазах его заплясали охристые огни и, если приглядеться, немного миниатюрных серебристых звезд. Даже во мраке видно было, что он смотрит прямо на Юру, пока Милка отвлеклась, свешивая красные кудри по ветру за ограждением и разглядывая что-то внизу. Отабек оперся одной ладонью на Юрин конверс, заледеневший этой апрельской ночью, а второй взялся за лодыжку. Длилось это все — ровно момент, но Плисецкому показалось, что их взаимный взгляд растянулся на минуты, и он задумался, зачем он эти мгновения считает. — Блин, ребят, — сказала вдруг Милка до невозможности тревожно. Юра мысленно заклеивал ей скотчем рот. — Кажется, там стоит он. — Кто? Оба отвлеклись, переваливаясь за ограждение, причем Алтын держал его за куртку на спине. Глаза шарили по двору перед домом. И вдруг — да, маленькая точка, черная макушка, еле различимая на сером асфальте, покачивается, задирается, чтобы заглянуть в окна повыше. — Попал, сука, — обрадовался Юра. — Бека? — Идем. Отабек вернул сломанный навесной замок на ручку двери. Они спустились и не в пример быстрее вылезали обратно на лестницу. — Как быстрее, — спросил он у Юры, — пешком или на лифте? — Смотря как по лестницам бегаешь. Они отправили Милку на лифте вниз, а сами вернулись и, перепрыгивая через ступеньки, часть пути прокатав по перилам, выскочили в подъезд, уже разгоряченные, толкнули дверь и, не перекинувшись даже словом, синхронно помчались в сторону дерева, которое фигурировало на фотографии Бабичевой, присланной два дня тому назад. Темный силуэт спохватился вовремя и начал удирать от них. Юра судорожно прикидывал на бегу, куда тот может отсюда деться — выходило, либо на проезжую часть, либо на соседний бульвар, либо в подъезд. Пока Отабек, как гончая, несся за целью напрямую, Плисецкий срезал путь по газону, едва начавшему зеленеть, чтобы преградить тропинку, уводящую из двора, и заходящий на крюк долгожданный сталкер буквально на лету вынужден был изменить маршрут. Только секундой промедления уже воспользовался Алтын — налетел сзади, не оставил шансов четким ударом в челюсть и протащил барахтающееся тело в два раза больше, чем он, к газону, подальше от машин. На траве он вновь, почти не замахиваясь, впечатал ему кулак в морду и пнул выверенным движением под ребра. Он что-то ему говорил, но Юра, пока бежал, не слышал, а когда приблизился, Милкина тревога уже хныкала и еле-еле шепелявила по-русски, а кровь из его носа залила всю нижнюю часть лица. — Араб какой-то, — сказал Плисецкому Отабек. — Странный акцент. Он тяжело и шумно дышал, грудь под толстовкой ходила ходуном, когда он распрямился, глядя на лежащего в ногах бородатого тощего мужика ближневосточной внешности. — Сука ты, че ждал тут? — рыкнул Юра. — Че ты тут ждал, урод?! Отабек для проформы вновь замахнулся на него и, пожалуй, ударил бы, но Плисецкий сказал: — Погодь. Он сфотографировал поверженного маньяка со вспышкой и без, включил видео. — В курсе, за что хуярят тебя? Бородач активно затряс лопатообразной бородой — знает. — Жениться, — сказал он. — На родину пиздуй женись, понял?! Отабек подкрепил его слова новым пинком под ребра, сильнее предыдущего, еще немного пошугали, но больше ничего внятного добиться от него не смогли, так что просто выволокли его вдвоем со двора и Юра напоследок обложил его матом с головы до пят. Неудачливый сталкер, спотыкаясь, скатился с оврага и побежал, хлюпая по лужам в низине, в противоположную от них сторону. Юра перевел дыхание. Стоило ему заткнуться, район погрузился в блаженную тишину, прерываемую разве что дальним звуком моторов. — Как думаешь, — спросил он уже тише, обернувшись к Алтыну, — он вернется?.. Тебя трясет нехило. — Это от погони, — объяснил Отабек, — адреналин. Он спрятал дрожащие руки в карманы толстовки и шумно вздохнул, восстанавливая дыхание. — А я подумал, что зов крови, — хохотнул Юра. — Почуял мясо. Отабек хмыкнул в ответ, глядя на него черными хищными глазами. — Главное — вовремя остановиться, — изрек он. — И съебаться. — Пойдем. Но Отабек повел его к машине, а не в дом. Юра не сопротивлялся. Салон был вымерзший, и Алтын включил печку помощнее. Сидели молча, пока он подключал телефон и листал плейлист. Юра наблюдал, как он расслабляется на кресле под песню Цоя, которую он прежде не слышал. — Все окей? — спросил он. Отабек кивнул. Из динамиков негромко доносилось: «Я один, но это не значит, что я одинок. Мой магнитофон хрипит о радостях дня…» — Переволновался в какой-то момент, — начал он хрипло и откашлялся, — как бы он тебя не зацепил. Но ты хитро поступил. Круто вышло. Юра мотнул головой, сгоняя прядь, упавшую на глаза. — Да что я, сахарный что ли, — пробурчал он. — Ты золотой, — вздохнул Отабек. — Важно, чтобы ты был в порядке. — А ничего, что ты его пизданул? Я слышал, что мастерам по боксу и прочему влегкую предъявляют уголовки за драку. Отабек отмахнулся. — Он на русском-то не бум-бум, — сказал он. — Никуда не заявит. Юра засмеялся от облегчения. — Круто ты его, — признал он. — Как бык, свалил. И вообще ты… Ну… Смелый. Классный. И сильный. Я всегда мечтал о таком друге, с детства. Только у меня никого не было. — Я тоже всегда мечтал о таком друге, как ты, — сказал Отабек. — Для которого я хотел бы становиться лучше. «Ты и так лучший», — чуть не выдал Юра, но вовремя проглотил, и теперь унимал сердце. — Я иногда делаю что-то безрассудное, — продолжил Алтын, стирая пылинки с кнопок приборной панели бумера. — Не знаю, почему таким вырос. Наверное, проверяю себя на прочность. То, что сегодня перечислила Мила, это самое приличное из моих проебов… Но обещаю, что мои поступки тебя не затронут. — Слушай, я никогда не был занудой, — Юра злился, сжимал пальцы в кулак за то, что Отабеку жрали мозг, — и я уверен, что некоторые правила созданы, чтобы их нарушать. То, что ты делаешь — освобождает меня, что ли. У меня тупо нет возможности совершать что-то подобное. А ты — как глоток свежего воздуха. К тому же ведь ты не лезешь на рожон или уголовку? Подходишь ко всему с умом. Рискуешь, где надо, и это круто. Слушай, меня ничего не смущает в твоем образе жизни. Только, конечно, не переломайся, ради Бога. Лицо Отабека заметно расслабилось к концу пламенной, как всегда, эмоционально-громкой Юриной речи. — Хорошо, что тебя не бесит мой голос, — вставил Плисецкий. — Почему должен бесить? У тебя красивый голос. — Всех бесит, что громкий. — Просто сильный. Юра заткнулся, разглядывая его, и ловил ответный прямой взгляд. Отметил, что он теперь отводит глаза куда реже — а в первые разговоры все норовил рассмотреть что-то вокруг Юры, за ним или под его ногами. Песня переключилась, звучала по-грустному. — Забыл, что хотел сказать, — признался Юра. — Ничего. Он вслушивался в трек, что-то вспоминая. Кажется, это был оригинал трека, замиксованного Отабеком и наделенного титулом любимого. «Жаль, но я никак не научусь остановиться. Разгоняюсь-загоняюсь как отпущенная птица», так пела Земфира. — Слушай, — сказал Юра, приказав себе много не думать, — а ты тогда про запутанные волосы просто так сказал? — М? Когда? — Когда мы возвращались в Москву. — Нет. — Что — нет? — Не просто так. — А почему? Отабек переключил трек. Шел грустный минус, а за ним — рэп, смутно слышащийся, будто записывали из соседней комнаты. Юра, нахмурившись, следил за его движениями. — Не думаю, что нужно об этом говорить. — Мне же надо понимать, что происходит. Юра порой себя ненавидел — ни секунды не промолчит, а ведь порой следовало заткнуться, вот как Отабек, хоть полминуты продумывать, что говоришь и к чему это приведет. Плисецкий никогда не тормозил. А Отабек каждую фразу будто раскладывал в голове по слогам. Или сценарии писал, Юра не знал, не мог пробиться в эту темную голову. — Болею по тебе бешенством, — повторил Отабек строчку за треком, который продолжал литься из динамиков, игнорируя общую замершую атмосферу в салоне. Алтын тут же вскинул на него свинцовый приковывающий взгляд непроглядных зрачков и добавил: — Я знаю, что ты не по мужикам. Давай просто общаться. Юра помолчал — самое время воспользоваться собственным советом и обдумать следующий шаг. — У меня на тебя стояк, — повторил он в свою очередь строку длящегося вечность трека. Глаза Отабека, казалось, намертво к нему приклеились. Только прочитать в них ничего было нельзя — или, может, Юра слишком нервничал. Или тень падала на его лицо, так что глаза, привыкшие к яркому белому льду, тяжело к тьме адаптировались и читали в ней детали. — Я забираю тебя, — процитировал Отабек последние строчки трека, — я тебя забираю. Дальше — не знали, что надо делать. Юра смотрел на губы напротив, окруженные щетиной, темные, немного обветренные, откровенно мужские, так что потом не оправдаешься. Не перепутал. — Во сколько тебе завтра на тренировку? — спросил вдруг Алтын. — К девяти. — Давай отвезу домой. — Куда? — Хочешь — ко мне. Не хочешь — к тебе. — А… Пока к себе хочу. — Хорошо. — Но к Милке надо зайти. Или отзвониться. — Зайдем. — Я забегу. Ананас заберу. — Я тебя жду? — Конечно. Я скоро. Юра выскочил из бэхи, на ходу запахиваясь в джинсовку. Накрапывал мелкий ледяной дождь. На плечи легла горечь и нестабильность последнего вопроса — ждать ли? Другие бы спросили как-то иначе, полушутя, с издевкой или пошловатым намеком, но Отабек зачем-то этого не сделал, показав, может, больше слабины, чем планировал. — Болею по тебе бешенством, — шепотом повторил Юра, ожидая долгий лифт в Милкином подъезде. — Это вообще хорошо? И зачем я так сразу про стояк… Ведь неправда. Дверь распахнулась под его кулаком, занесенным для стука во второй раз. Бабичева уже переоделась ко сну в нечто фиолетово-кружевное. Юра бездумно заперся на порог. — Что случилось? — спросила она. — Где Алтын? Полицию вызвали? — Нет, — вдруг вспомнил Юра про события получасовой давности, — да ерунда, Господи. Отпиздили мы его и дело с концом. Понятливый турок оказался. Тут другое… Он мне признался. Он заткнулся, привалившись спиной к двери. Земля под его ногами ходила ходуном, только ощущение твердого за спиной возвращало его слегка в реальность. Головой он все еще сидел в теплом салоне Отабековой ешки и слушал абстрактный рэп, а темные раскосые глаза смотрели на него нечитаемо, приковывая к креслу и ставя на распутье, где выигрышной тропы не предусмотрели. Милка отрезвляюще засмеялась. — Что ты ржешь? — Ты серьезно? Только сейчас? — В смысле? — Он же тащится по тебе, начиная с декабря. — Это как? — Ты слепой, Юр? Алтын на каждую вторую тренировку приходил, постоянно что-то спрашивал. Тусовался с нами не раз. Совсем не помнишь? — Нет… Юра нахмурился на Милкино веселье. — Дурак ты, — резюмировала она. — Расскажи лучше, что было? Насколько сильно отпиздили? Ты уверен, что он больше не придет? — Да уверен я, — Юра отмахнулся, достал телефон и, включив видео, протянул ей. — Господи. Я не думал, что я пидор. Я не хочу подставлять жопу. — Договоритесь как-нибудь, — пробурчала Милка, перематывая видео к началу. — Ну и страшная рожа! Господи, месяц мне жить нормально не давал. Я вся издергалась, постоянно приходилось оглядываться, даже в центре. Хорошо, что вы были вдвоем. Хоть какая-то польза от Джей-Джея — друзья у него нормальные. Юра молчал. Бабичева оценила его страдающую рожу и вздохнула. — Ладно, какая вообще разница? Тебе хоть однажды девочка в жизни понравилась? — Мне никто не нравился. Ни разу. Мне вообще не до того. — А он-то тебе нравится? Что ты ему ответил? Юра закрыл лицо ладонями. Дернул себя за передние пряди. — Взаимностью, — признался он. — Но я сам не понимаю. Мне кажется, я ничего не чувствую. И мне плохо. Милка положила руки ему на плечи и притянула в объятие. — Ты так светился, когда о нем рассказывал, — она поглаживала его по спине и говорила тихо. — Так радостно болтал с ним, когда вы сидели тут. — Да… С ним хорошо. Но я не думал ни о чем таком… — Может, ты запретил себе думать? О романтике, сексе и прочем. Ты ведь отпетый трудоголик. Когда ты последний раз вообще отдыхал? Юра отнялся от ее плеча и утер сопли вперемешку с двумя одинокими слезами, все-таки сбежавшими из-под век. — Не знаю, — сказал он. — Мне страшно, что не понравится. И тогда я снова — без друга. А у нас только контакт наладился. — Юр, решай проблемы по мере их поступления. Разговаривайте. Не закрывайся от всех снова. Поделись с ним тем же самым, пусть Отабек выскажет свое мнение. Слушай, у него огромное терпение — иначе бы с Жаном он просто не смог дружить. Главное, говорите друг с другом. Слушай, он столько времени пытался начать с тобой общение. Вряд ли такой человек, как он, без боя отступится от своей идеи. Попробуй. Тебе же с ним хорошо. Позволь себе, в конце концов, что-то почувствовать. Юра вышел от нее, частично оставив на пороге ощущение вины и загнанности в угол. Посчитав с Милкой, решили, что угол был пятым, бесполезным, им самим придуманным. Ничем он не ограничен. Только собой и, как обычно, своим страхом. А он сам себе обещал ничего и никого не бояться. Бэха ждала его напротив подъезда, будто Алтын подозревал, что Юра захочет проскочить мимо на выходе. — Ладно, — сказал он, захлопнув за собой дверь. — Ой. Сорри. Не хотел громко. Черт, я ананас у Милки забыл… Бек, давай, в общем, нормально обсудим. А то я так не могу. Отабек сидел без толстовки. Смотрел на него. Говорил. А Юрин взгляд то и дело скатывался к его оголенным рукам — крупным ладоням и предплечьям с короткими темными волосками, круглым плечам, обтянутым спортивной футболкой. Блядский Найк. — …Что поторопились, или не понравится, забудем это дело. — Постой, что? Отабек устало на него взглянул. — Говорю же, не знаю, что происходит. До тебя меня тоже к парням никогда не тянуло. Поэтому, если что… — А… Да. Хорошо. Мне было бы пиздец жаль тебя потерять. — И мне — тебя. Как человека, как друга. — И мне… В смысле, это конечно так. Но… Ладно, давай начистоту. Ты охуенный. Отабек шумно втянул воздух, сжал одной рукой за руль, будто он ему служит психологом по ментальной связи. — И ты, — сказал он. — Мне кажется, мы можем попробовать это все, типа… Бля. Вот тут начинаются проблемы. Потому что я ничего не умею. — Это ерунда. — И мне кажется, я… Ну… Не хотел бы всей этой залупы с разработкой жоп и прочим. Ты как с этим? Отабек мотнул головой, потупив взгляд. — Не знаю. Не думал. — Ладно. И последнее — давай никакой публичности. Я не переношу обсасывания личных терок в интернете. Хейтеров у меня и так хватает. — Конечно. Я и не думал, — он замялся, поглаживая руль. Потом выдохнул и будто наконец собрался с силами. Сказал: — Хочешь, я отпизжу твоих хейтеров? Юра засмеялся. Он не сомневался в себе и своей моральной стойкости. И, наверное, сам бы, кому надо, напихал хуев за ворот. Но… Черт, ему в телохранители набивается тайбоксер, вице-чемпион мира. Он видел его в профессиональном бою — быстрого, беспощадного, хитрого, давящего неустанным напором оппонентов по всему рингу. Он видел его в жизни — бушующий океан за оболочкой спокойствия, простирающегося глубокой синевой до самого горизонта. Господи, какую глупость они вдвоем несут! — Глупость, — повторил Юра, сумасшедше улыбаясь и все проваливаясь в темные глаза, которые почему-то к нему приближались. — Будешь еще руки марать. Лучше не отвлекайся. Ни на что. — Говори со мной побольше, — проговорил Отабек ему в губы. Они рухнули в поцелуй, как в свободное падение. Так казалось Юре — что он все взлетал, взлетал, кресло ушло из-под задницы, бэха стала кабриолетом, и он парил кругами на тугих потоках теплого апрельского воздуха, пока его губы оттягивали, облизывали и покусывали. Они стукнулись зубами несколько раз, но Отабек и тут не сбавил свой бесконечный напор, притягивая его за затылок. Он надавил на подбородок, открывая Юрин рот шире, и залез языком — этого было уже слишком много. Юра не удержал стона. Запустил пальцы в густые черные волосы, растрепал вконец, оттянул, подчиняя себе, и сжал нижнюю губу зубами. Облизал ровные зубы. Сплелся языком с чужим языком. Почувствовал его руку на своей талии. Наконец сжал чужой бицепс, как давно хотел. Упругие мышцы рук Отабека перекатывались под его ладонями. Печка бэхи работала, казалось, на износ. Когда расцепились и соприкоснулись лбами, оба тяжело дышали. — Ну что? — спросил Отабек тихо и почти ровным голосом. Юра облизнул опухшие губы. — Блять, — ответил он. — Ну да. Кажется, оно. — Хорошо? — С ума сойти можно. Отабек провел ладонью по его волосам. — У меня еще никогда так не стоял, — поделился он почти шепотом. Плисецкий, недолго думая, проверил рукой. — Юр! — Мать твою… Надеюсь, это не хуй, а бутылка кумыса. Любопытная ладонь за мгновение до отгоняющего шлепка нащупала нечто твердокаменное, теплое и толстое. Юра не жаловался на свои размеры, но не ожидал, что однажды схватится в чужой машине за нечто, что не смогут полностью обхватить его длинные пальцы. — Удостоверишься попозже, — приструнил его Отабек и, длинно выдохнув, выпрямился на водительском кресле. — Юр. — Ну а че? — Ниче. Подожди. Я давно хотел тебе сказать… Точнее, сразу надо было объясниться… В общем… Ты правда меня вдохновляешь. Когда я увидел тебя на тренировках, у меня буквально второе дыхание открылось. Я понял, что значит пахать. Это был не самый легкий мой период. А потом я посмотрел твои прокаты. Кажется, что ты делаешь все так легко, буквально паришь над льдом. Я не знаток, сам понимаешь, но когда смотрел несколько прокатов подряд на соревнованиях, только у тебя видел такое скольжение — будто ты не едешь, не отталкиваешься от льда, а легко-легко катишься, как по маслу. И прыгаешь… Знаешь, когда ты прыгаешь, невозможно подумать, что ты можешь упасть. Слишком это выглядит легко в твоем исполнении. Но я понимаю, сколько за этим стоит труда, и не могу не восхищаться. Отабек наконец перевел взгляд с приборной панели на Юру. Голос у него еле заметно подрагивал. Недели две назад он бы, может, этого и вовсе не заметил, а теперь чувствовал, что Алтын не спокоен и не равнодушен. И смотрит так, будто поджигает. — А в общении понял, что ты и как человек крайне интересный. Ты говоришь, что от меня исходит ощущение свободы. Но для меня ты сам стал источником какой-то внутренней свободы, наверное, неподвластной давлению извне и потому удивительной. Ты просто поступаешь так, как считаешь нужным, ни на кого не оглядываясь. Не боишься идти первым и бросать вызов. И твой риск — намного ценнее, чем мой, ведь ты бьешь реальные рекорды. Ты неповторимый. И поэтому я в тебя влюблен. Впервые за жизнь в парня и, кажется, впервые — по-настоящему. Настолько, что не могу больше ни о ком даже думать. Он шумно перевел дыхание, сделал жест ошарашенному Юре, который, впрочем, и не имел сил что-то вставить в неожиданное откровение, не имел также и достаточно наглости, чтобы его сбить. Лобовое стекло щедро заливал ледяной раннеапрельский дождь. — Я ни к чему тебя не обязываю. Это все очень неожиданно в том числе и для меня. Но хочу, чтобы ты знал, что это не странная прихоть и не очередная жажда экстрима с моей стороны. Я много думал и пытался с этим разобраться. Не вышло. Совсем. Поэтому попробовал. Юр, об одном тебя прошу — говори со мной. Я готов все обсуждать и искать решения. Твое присутствие в моей жизни важнее, чем мои личные прихоти и… Ну, нестандартные желания. Я много думал и пришел к выводу, что готов прилагать усилия, что-то менять и исправлять в соответствии с твоими потребностями и предложениями. И, если у нас не выйдет, я все равно буду твоим другом. Если ты сам не лишишь меня этой чести. Юра обалдевше проморгался, стер предательскую влагу с ресниц и отвернулся к лобовому стеклу. Сосредоточился на том, как струи наверняка холодной, как лед, воды бегут с крыши к капоту, подхватывая соседние одинокие капли и небольшие группки из них. Коллективизация. В носу щипало, как будто он глотнул свежей минералки. Не понимал, что на такое нужно говорить в ответ — спасибо? Ого, как неожиданно? Я тоже тебя люблю? Отабек медленно и нерешительно приблизил ладонь к его руке. Вообще-то, подумал Юрка, это было очень смело. И взял его за руку. — Давай пробовать, рыцарь, — сказал он наконец. — Но если ты продолжишь мне такие речи толкать, то тебе придется выходить за меня замуж. Просто предупреждаю. Отабек облегченно и широко улыбнулся, и на левой щеке образовалась тонкая складочка. Через пять минут он люто раздавал боком на кольце, на котором прежде дрифтил жигуль. Юра завидовал жигулю с крыши — а сидя в бэхе и с ором хватаясь за любые доступные поверхности с целью не вылететь в окно, завидовал уже заметно меньше. Просто чувствовал себя счастливым.***
Отабек заглушил рокочущего на весь проспект Кавасаки и поднял визор. Виновато улыбнулся, хоть Юра этого и не мог видеть. Обомлевший и побледневший Плисецкий шел к нему, пожалуй, слишком стремительно. Еще чуть и можно было начинать побег. — Ты охуевший черт, — зарычал Юра. Внутри все сладко содрогнулось. — Сука, тебе совсем жить надоело? На голову еще встань с этим ебанным мотом, блять, пропащее ты существо, ты взлететь пытался? Я тебя сейчас сам в небо отправлю, ты дождешься, твою мать, прибабахнутый на всю голову, черт… Продолжая материть его, но уже на выдохе, Юра уперся ладонями в черное сиденье и закрыл глаза. Отабек замер. Ситуация уже не слишком походила на разогрев перед страстным приветствием, которым обычно Плисецкий его радовал, чуть понервничав за него прежде. — Юр, но ведь вырулил, — попытался он оправдаться. — А если бы нет? — Ничего. Полежал бы и пополз. Глушить двигатель. Чтобы его не заклинило. Не первый раз ведь. Они стояли вдвоем в тихом переулке. Отабек держал руку на его спине, мягко поглаживая. — Бля, — сказал наконец Плисецкий, подняв голову от мота к звездам. — Не знаю, может, я эмоционален чересчур? — Ну что ты… — Бека, у меня натурально чуть сердце не выскочило. — Прости. — Ты если и исполняешь, то, может, не в Москве, а хоть на трассах? Не так загруженно. Хотя… Там-то, блять, фуры. Юра, махнув рукой, отвернулся, и пошел в сторону своего дома. Отабек подождал — может, просто хочет пройтись и сейчас вернется, или окликнет, или хотя бы остановится на минутку и подождет. Но Юра все шел, так что пришлось затаскивать мот на тротуар и катить его почти бегом. — Юр, притормози, пожалуйста! Хочешь, я его продам? Плисецкий наконец обернулся. Нахмурившись и сжав губы, смотрел не на Алтына, а на блестящего вороного Кавасаки, покорно едущего к нему под ладонь. — Жалко, — сказал он. — Да ты и не продашь… — Продам, если тебя слишком напрягает моя езда. — Так тоже нечестно. Я ведь вначале говорил, что меня всё в тебе устраивает. Да так и есть… Просто… Ты ехал так быстро и на одном колесе, нихера не видел, а я, сука, видел, что этот «Хавал» впереди перестраиваться не собирается, и мне в одно мгновение показалось, что все… Юра закрыл глаза и потер их ладонью. — Юр, он не в слепой зоне у меня был. Я все контролировал, — Отабек виновато остановился перед ним и опустил руки. — Прости. Я не хотел, чтобы ты так переживал. — Ничего. Я сам виноват. Мот… Не продавай. Просто, пожалуйста, не рискуй так. Мне кажется, это реально ни к чему. Это уже слишком близко к смерти. Он продолжил путь чуть медленнее, и Отабек не решился предлагать ему сесть вторым номером. В груди жглось. Он чувствовал, что перегнул палку. Теперь он постоянно балансировал, оглядываясь на чужие эмоции, чувствуя ответственность за Юрино состояние, и не шел на чрезмерно безумные поступки. Жан уже пару раз назвал его скучным. Спросил, что случилось в жизни. О Плисецком он не знал, поэтому не понял, чего вдруг он отказался лезть в столичные катакомбы в разгар весны. Сам он при этом гулять там не собирался — у него ведь свадьба скоро. Просто хотел новых забавных видео и хвастаться, что у него такой вот удивительный друг. Юра от него подтверждений, что он не сдает позиции, не требовал. Для него важнее было увидеть его контракт с крутой денежной лигой, подписанный после того, как Отабек на очередном чемпионате красиво отправил оппонента в нокаут. Или услышать, что курс в экономической школе успешно закрыт. Или узнать, что Отабек сможет поехать с ним в Сербию — просто так, без особых планов и вместо прежде запланированной им самим Италии, потакая сиюминутным желаниям. Юра любил лазить с ним на крыши. Страстно любил тишину и одиночество, да и крыши-то любил больше всего за отсутствие людей, шума и за простор, на сколько только хватало глаз — Москва, Москва, огромная, многоликая, требовательная, суетная и так внизу, пока они наверху, взлетели на лифте и силе рук, взломали выходы, чтобы только взглянуть, как они все выглядят для небожителей. Поглядеть и сбежать, чтобы покорить следующую высоту. Пробираться в темноте и днем, в обеденный перерыв, до и после тренировок, пар, обедов, деловых встреч, на пожарные лестницы, лифты, высокие подоконники, решетки, ограждения, ломиться в закрытые двери, видеть то, что недоступно большинству, и никому о своих открытиях не рассказывать. Делить их между собой, как воздух в поцелуе, как пространство в тесных объятиях на мотоцикле, как счастье в закрытом безопасном пространстве автомобиля. Плисецкий лез с ним в бункеры и на заводы, в заброшенные церкви и на колокольни, на трубы и каланчи, всюду, ища вместе с ним то чувство освобожденности от чужих ожиданий и своих собственных бесконечных амбиций. Лез языком ему в рот и рукой в штаны чаще, чем можно было бы предположить в начале, тоже в поиске чего-то недостающего — живости, животности, близости, физического ощущения близкого человека. Шли дни, затем недели, и они смирились со своей тягой друг к другу. Как объяснил Юра, он любил в нем не мужика, хотя он, по его словам, был идеальный мужик, а его самого, человека, натуру, от которой не мог оторваться. Отабек его полностью понимал. Он смотрел на него, как на чудо, и не видел ему равных, даже близких. Ничего не мог с собой поделать. Юра объяснился ему в любви спустя месяц, и ради этого стоило гнать сквозь цветущий май, сбивающий с ног духом сирени, яблонь и черемухи, на мотоцикле до Ярославля и сюрпризом появляться под трибунами перед его выходом с охапкой вишневых веток. В замиксованном им самим треке пелось, что можно убежать вдвоем, и все станет просто, и Юру это, кажется будоражило. Он катал резко и эмоционально, выражая на шоу то, что в соревнованиях скрывалось белизной льда и остротой судейства, и Никифоров, который Отабеку совсем не нравился, в восторге Юре хлопал после каждого выхода, а затем подозрительно жался к своему японскому ученику, что-то объясняя ему на ухо. Пару раз Алтын ловил на себе его робкий, но любопытный взгляд сквозь стекла очков, но этот Кацуки шарахался от него прочь быстрее, чем Отабек успевал открыть рот. После того шоу они ушли в ярославские дворы и сидели на деревянной лавке напротив желтой двухэтажной сталинки, пили чересчур сладкий кофе из жестяных банок и дышали кустами белой сирени. — Ты бесподобно художественный на льду, — сказал тогда Отабек. — Когда ты катаешь, я понимаю, о чем программа и как ты ее сам видишь. Это интересно. Вот, например, я смотрел «Ромео и Джульетту» в твоем исполнении, а еще в исполнении, кажется, американца Джейсона, и был еще один француз. Один катал Ромео, второй черт знает что — может, Шекспира, иначе я не знаю, зачем он нацепил тот камзол, а ты… Когда я смотрел на тебя, я думал, что да, все умрут. И ты это предвещаешь. В общем, круто. Юра смотрел на него ошарашенно, как и обычно на комплиментах, будто Отабек его посылал пешим эротическим, и он не мог в это поверить. Мимо них пробежала рыжая бродячая собака, лохматая добрячка, с языком наружу. Отабек вытащил для нее из сэндвича бекон. — Слушай, — сказал Юра, глядя, как он вытирает пальцы от соуса, — кажется, я люблю тебя. Алтын весело хмыкнул, потянулся к его лицу чистой рукой, чтобы погладить по острой скуле, но Юра перехватил его ладонь. — Я серьезно, — он поднялся с лавки, встав напротив. — Как я раньше не распознал? У меня так стучит сердце от тебя. Я постоянно хочу быть с тобой. Мне так нравится, как у нас получается встречаться — без лишнего давления, непоняток и прочей чуши, а просто, как нормальные люди, словами через рот всё, с умом, сердцем… Бека, слушай, ты — подарок судьбы. Я ждал тебя всю жизнь. Боже, спасибо, какой ты обалденный. И Отабек затем вспоминал его слова, и многие его слова в целом — что с ним Юре привольно, что он все делает правильно, что он классный, что его принимают, что у него все получится. Что его любят. А теперь Бек протаскивал Кавасаки через узкую щель между шлагбаумом и мусоркой, чтобы поставить его на парковке под камерой — мало ли что? И с липким, тянущим ощущением вины плелся за Юрой в его квартиру. — Я правда готов сменить мотоцикл на байк, — сказал он в лифте. — Скорость меньше. Без вилли-хуилли, — повторил он давнее Юрино определение. — Ты же любишь скорость, — Плисецкий не потрудился улыбнуться, с хмурым видом продевая палец в кольцо ключей, вытаскивая его обратно, надевая кольцо на следующий, — так что не надо. Потом еще скажешь, что я лишил тебя счастья. Лучше, правда, просто думай, че делаешь. — Хорошо. Я стараюсь. Юра бросил ветровку и спортивную сумку у входа в коридоре, потрепал вышедшую в коридор кошку по пушистой голове и ушел на кухню. Отабек со вздохом повесил его и свою куртки на крючки. Замешкавшись у порога, все же толкнул дверь в его комнату и прошел. Вдохнул наполнявший квадратную комнату сентябрьский воздух, уже пахнувший отцветшим летом, напоминавший не терять зря время. — Есть хочешь? — хмуро спросил Юра, появившись за спиной. — Хочу. — Отбивная с рисом и горохом пойдет? — Нет. — А что? Яиц пожарить? Отабек хмыкнул от дурных ассоциаций. — Нет. — А что хочешь? Он сделал к Юре шаг и уложил руки на поясницу. За неверное движение можно нарваться с ним на легкий спарринг, но он не стал сопротивляться в этот раз. Отабек коснулся губами его шеи и ключицы, поймал ответное вздрагивание. Почувствовал, как длинные пальцы вплетаются в его укладку, добивая то, что не разрушил шлем. — Будешь снова отстригать волосы перед боем? — спросил Юра. — Да. Так удобнее. — Жаль. — Быстро отрастут. — Помню. Отабек огладил его стройные бока под свободной футболкой. Сосчитал ладонью рельефные линии пресса. — Ты совершенство. — И ты, — отозвался Юра уже мягче, обнимая его за плечи. Юрин деда уехал на дачу заканчивать садовый сезон. Они сбивали Юрину постель в ком, соревнуясь в том, кто первый кончит. Юра все стремился перехватить инициативу. Отабек ласково выбивал его из поединка, целуя в шею. Шли бровь в бровь. Очень хотелось сделать липким Юрин стройный живот, и он так сладко обхватывал Алтыновы руки, что приходилось отвлекаться, думать о техосмотре для мота, сулящего влететь в копеечку. Господи, как он раздвигает ноги, почти в шпагат. Упрямец. Хоть бы раз в свое межсезонье дал. Только брал. Брал Отабека несколько раз, жестко, почти грубо, извиняясь лишь в конце легким массажем и хитрой кошачьей улыбкой. Сам виноват. Когда в очередной раз ехали с долгой прогулки в Подмосковье, Отабек, несмотря на усталость, повез его к дому долгой дорогой через высотку на Котельнической, которую Юра очень любил. Тот игриво щупал его за бедро и шутил про смотанный пробег, комментируя жалобы Отабека на очередной чек из автосервиса. Пока бумер несся по Большому Устьинскому мосту, Юра, как любил, уложил голову на сложенные на окне руки и подставлял лицо сильным порывам теплого ветра. Выглядел беспримерно счастливым. Разгоряченный Отабек не сдержался. — Хочешь здесь, в высотке, трахаться? Юра не удержал челюсть от падения, удивленно на него уставившись. Они уже съехали с моста. — Что говоришь? — наконец отмер он. — Трахать тебя здесь? — Трахаться, Юр. — Трахать. Тебя. Отабек рассмеялся. Им крутили, как только хотели, и сопротивляться не было сил. Юра хитро и разнузданно улыбался, наблюдая за моральной дилеммой, отражавшейся на его лице. — Да, — наконец решился Алтын. — Меня. Здесь. Хочешь? — Еще спрашиваешь! Очень. На три месяца отношений Отабек привел его в просторную двушку с высоченными потолками. Умолчал, что за это пожертвовал на вечер Кавасаки. Его друг из университета радостно умчал клеить байкерш на ВДНХ. Юра с порога начал тянуться к его тылу, так что он поспешно втащил свою головную боль в квартиру, обошел все комнаты и, только удостоверившись, что ничего подозрительного не было оставлено, вернулся к Плисецкому. У того зрачки расширились при его приближении — он действительно напоминал тигра. Совершенно кошачья грация и хитрость крупного хищника. В высоких окнах показывали, как солнце льет расплавленное золото на столичную тысячелетнюю архитектурную историю, и трудоголичное общество расползается в трафике от работы до домов, а за окнами Отабек переживал эмоциональные качели похлеще, чем от нелегальных вылазок на эти самые высотки, просил пощады и жадно ловил попытки Юры быть нежным. — Прости, — шипел Юра ему на ухо, — расслабься, пожалуйста. Ох, мать… Жопу твою на натюрморт и в Третьяковку, внатуре. — Ты аномалия, Плисецкий. — Пусти меня хоть на порог. — Велком… Блять! Юра был везде, как он и мечтал. Сверху, снизу, с обеих сторон он обхватывал его и сжимал, не давая ни шанса на отступление, как неожиданная облава, вызванная потревоженной сигналкой на секретном объекте, как гроза, нагрянувшая, пока сидишь на вершине трубы и смотришь, смотришь то на разрезающие небо молнии, то на далекую землю под твоими ногами, не зная, куда улететь легче. Юра топил его, как ударная доза адреналина, вплеснувшаяся в кровь в октагоне, заставлял дрожать, четче думать и быстрее побеждать. Он не давал поблажек, не прощал промедлений. В Юриной квартире они всегда вели себя тихо — так к этому располагала уютная советская обстановка, большой книжный шкаф в его комнате и длинный сервант в дедовой с несколькими сервизами, наследием жены, которое Николай Степанович регулярно, как по часам, шел протирать влажной тряпочкой. Юра налил им чаю, достал хумус с хлебцами и хрустел, не взвешивая и не записывая калории. Контрольные прокаты только-только прошли. — Я посвятил тебе произвольную, — сказал он и подул на слишком горячий чай, который в кои-то веки налил сам. — Ты мое счастье, — отозвался Отабек. — О чем она? — Об экстриме. Мила регулярно спрашивала его, как дела у него и Плисецкого, ни разу после свадьбы Леруа не спросила, как дела у старого приятеля. Отабек принял это как данность. В ответ регулярно уточнял, нет ли на горизонте подозрительных личностей. Сталкеров не было, а вот поклонников — полно. Отабек по просьбам трудящихся всех перспективных пробивал — не физически, а через сервисы. Мила считала, что что-то ему за это должна, не зная, что все оплачивал сполна Юрин восхищенный взгляд после очередного отчета. Ей надо было только лишний раз не напоминать, как он пятнадцать суток сидел в обезьяннике. Это было действительно позорно.
