Формы любви

Pas de chat

Сквозь слабое колыхание ветвей ивы Одиллия всматривается в склонившуюся над берегом фигуру. Изящную, тонкую, хрупкую — этой светловолосой красавице совсем не место в чаще леса, у богом забытого озера. Но и девушкой та была только ночью, а днем — обычным лебедем. — Озеро слишком холодное, что ваше высочество купалось в нем? — хмыкает Одиллия, наконец выходя из сумрака нависающей над водой дерева, — Или за день надоедает мочить перья? Одетт лишь дергает плечом, невольно поеживаясь. «Смешная», — мелькает в голове Одиллии, — «И гордячка такая, голубая кровь, да что толку? Сидит, мерзнет, грязная и голодная… Червяками-то поди днем не наедается». — Пойдем, — она машет рукой в сторону леса. — Куда? — Одетт настороженно оборачивается. Новой знакомой она все еще не доверяла — странно, что у какой-то простолюдинки было столько свободного времени, чтобы так часто являться в лес, тем более ночью. — Покажу кое-что, — Одиллия едва останавливается, заманивая девушку взмахом ладони, — Или можешь провести очередную ночь замерзая у воды. А затем еще одну, и еще одну, дело твое… Но подойдя к кромке леса, она слышит за своей спиной шаги — недоверчивая Принцесса все-таки следует за ней. — Горячий источник, — снисходительно поясняет она, провожая Одетт к скрытому в лесу гроту, — теплее, чем озеро. — Ого… «Нашла, чему удивляться, в замке своем света белого не видела», — внутренне фыркает Одиллия, не без удивления всматриваясь в Одетт, что уже принялась стягивать платье. Быть может, сказывалось то, что Принцесса, привыкшая быть в окружении служанок, совсем ее не смущалась, а может и то, что слишком уж хотелось окунуться в теплую воду, напоминавшую ванну в далеком теперь для нее замке. Одиллия же, испытывая неопределенное чувство, в котором отказывалась признавать смущения, стекает взглядом по позвоночнику, к ямочкам на пояснице, переходящим в ложбинку меж двух округлых ягодиц, — Спасибо, — войдя в воду, тихо произносит Одетт, оборачиваясь на свою спутницу. — Да ладно, делов-то, — хмыкает Одиллия, отмахиваясь рукой, но тем жестом больше прогоняя множащуюся внутри себя неловкость. Вообще-то, она не робкого десятка, смущение и стыд ей не присущи, но сейчас, в этом наполненной теплым паром гроте, она чувствовала неопределенное мерцание. Присоединяться к Принцессе кажется странным, а молчаливое наблюдение подначивает внутренний зуд, имя которому Одиллия еще не знала. Поэтому, окинув купающуюся хмурым взглядом, она выходит из грота, всматриваясь в очертания лунной ночи. «И чего вообще с ней вожусь», — с нарастающим раздражением на саму себя размышляет Одиллия, уходя прочь, — «Мерзнет и мерзнет!». Но вопреки этому недовольству, она является к озеру почти каждую ночь. Оправдаться перед самой собой не сложно — если Принцесса споет свою лебединую песню раньше времени, разве же от этого будет толк? Одиллия даже прикармливает ее — сначала подбрасывает куропатку. Но, вопреки ее ожиданиям, Одетт не разбирается с мертвой птицей. Вскрикивает, увидев труп, и совсем не от воодушевления, а по-девичьи прикрыв рот от испуга. Затем опускается на колени, не решаясь дотронуться — лишь протягивает руку жестом брезгливым, тревожным и жалостливым. Но и оставить как есть не решается. В итоге вместо обеда Одетт вырывает небольшую ямку, бережно опуская туда птицу, укутанную в оторванный от подола кусок ткани. «Смешная», — закатывает глаза Одиллия, наблюдая за этим действом исподволь, — «Кто же хоронит еду?». Спустя время она подбрасывает тушку зайца — на этот раз уже освежеванного. И с любопытством наблюдает, как Одетт мучается, не в силах развести костер — что ж, с ее стороны было даже жестко ожидать, что белоручка сможет с этим справиться. Поэтому она снисходит до того, чтобы разжечь огонь для Принцессы самой. И в том, с каким восхищением, удивлением и легкой брезгливостью Одетт наблюдает за ее действиями, вызывает в Одиллии смутное, щекочущее чувство удовлетворения. Ей нравится, когда Принцесса смотрит на нее столь внимательно. — Ты чего? — испуганно восклицает Одетт, когда Одиллия впервые укладывает ладони на ее талию. — Просто, — с короткой усмешкой шепчет то, опускаясь к шее Принцессы. Запах ее неуловимый, на кончике пальцев. Свежесть росы, сладость пудры из золотой пудреницы. Кремовая вершина масляного пирожного, дуновение ветра после дождя. — Отпусти, — морщится Одетт, стремясь увильнуть от сомкнувшихся на талии рук. — Видела, как ты гуляла с Принцем, — хмыкает девушка, только сильнее сжимая пальцы на тонком девичьем стане. — Это не твое дело, — вспыхивает Одетт. «О, еще как мое», — пуще прежнего усмехается Одиллия, — «Вот нагуляетесь вы в достаточной мере и все, плакали твои белые перышки…». — Зачем ты выспрашиваешь? — Просто любопытно, — протягивает Одиллия, и в темных глазах мелькает неопределенный всполох, который ее собеседница тревожно считывает в собственном ключе. — Все равно, на такую как ты он и не посмотрит, — бросает Принцесса. — На какую, такую как я? — хлестко усмехается Одиллия, — и чем же я хуже тебя? Простолюдинка? Или уродина? — Прости, — Одетт сразу тушуется, — Я не имела в виду, что ты… — Ты серьезно извиняешься передо мной? — Одиллия, нисколько не смущаясь, выразительно фыркает, — За что, за то, что в пылу раздражения сказала правду? Что я несимпатичная замарашка? — Я не считаю так, — тушуется Одетт, испытывая неловкость от того, как откровенно собеседница озвучивает то, что на ее уме. Но воспитание, благо, не окончательно потерянное от полудикой птичьей жизни, диктовало, что нельзя указывать на подобные людские недостатки и пестовать их, особенно на фоне собственных выдающихся достоинств. И кроме того — если она обидит Одиллию, кто кроме Принца станет скрашивать ее ночи? — Смешная ты принцесса, смешная… — нараспев протягивает Одиллия, — Я, знаешь ли, вижу свое отражение, — и она бросает быстрый взгляд в неподвижную гладь воды. Одетт — будущая Королева Лебедей, а она сама тянет в лучшем случае на Принцессу помоечных Ворон. — И думаю, что лицемерие куда хуже грубости, — добавляет девушка, переводя взгляд на точеные, изящные черты лица, сейчас, — Не переживай, я не в обиде. «Я не так хороша, как думаю о себе», — вздыхает Одетт, отводя глаза в сторону, — «Быть может, лебедь из меня и лучше…». Одиллия же взгляда не отводит — смотрит цепко, не моргая. С каждым днем Одетт занимает все больше её мыслей. И в них совсем не злонамеренное коварство — по крайней мере, точно не того рода, которого ожидает от нее отец.

Pas de deux

Они не то в гнезде, не то в черной перине, где тут и там торчат перья. Пространство размывается, уходя в бесконечную тьму, рябящую мраком. В воздухе пахнет чем-то влажным, терпким и сладким. А Одетт лежит прямо под ней — всей протяженностью своего лебяжьего бледного стана. Кожа — матовый перламутр. Вкрапление коричневых родинок, тонкая вязь голубых вен. Она проводит кончиком пальца от ключиц до малиновых ореолов, и в ответ с влажных приоткрытых губ стекает томный вздох. Одиллия просыпается в липкой, сладко-противной испарине, и живот болезненно ноет бездной, жаждущей насыщения. Ее рука скользит вниз, касается влажного лона, и прикрыв глаза, Одиллия позволяет фантазии продолжиться, накрыть ее темным и широким крылом. Будто все ее тело — под щекочущими, гладкими перьями, что ласкают кожу до томительной дрожи.

Variation

Она представляет мягкие губы, что могли бы повлажнеть от прикосновения. Небольшую округлую грудь, отвердевшие соски. Робко разведенные в стороны колени, вздымающийся мягкий живот, нежные руки, что опускаются на ее голову. И пока пальцы касаются собственной плоти, она представляет как кончик языка касается сладких, мокрых складок, а рука ложится на подрагивающее бедро. Одетт в ее руках — мягкая, нежная, податливая, смущенная, беззащитная. Она ласкает ее нежно, настолько ласково и медленно, как вообще может. Совсем не так, как себя в действительности — рука двигается быстро, пальцы жестко сдавливают пульсируюущую плоть, пока Одиллию не настигает томительное удовольствие с оттенком легкой боли. Сбитое дыхание клокочет в груди горячими всполохами, обмякшее тело растекается по лежанке в сладкой, отдающейся легким покалыванием в ногах неге. Несколько минут растекаются вязкими секундами безвременья, в течение которого Одиллия ощущает тело парящим, ватным и тяжелым одновременно. Глубоко выдохнув, она проскальзывает влажной рукой по животу, меж ложбинок напряженной груди к разомкнувшимся, пересохшим устам. А какова на вкус Принцесса Лебедей в действительности? — Что, скучала? — как ни в чем не бывало, протягивает Одиллия, являясь к озеру на следующую ночь. Одетт уже почти не вздрагивает от ее голоса, оборачиваясь ни то с легким раздражением, ни то с ожиданием. — А как же твой дра-го-це-нный принц? — по слогам протягивает Одиллия, каждый — капля яда в кубке с прозрачной до того водой. Она смотри на нее совсем другими глазами. Теперь она понимает, как назвать то чувство, что возникает в ней при взгляде на заострившееся, исхудавшее плечо, что виднеется из-под неподходящей погоде накидки. И как назвать другое, которое рождается при мысли о том, что совсем не ее руки сжимают изящную девичью ладонь вовремя до тошноты целомудренных прогулок под луной. Одиллия готова поручиться, что Принц, в отличии от нее самой, не позволяет себе скабрёзных мыслей и фантазией. Но на то она и не Принцесса, не чета им обоим — и от того в Одиллии растет злостная обида. — Ждешь его? — она растягивает губы в притворно располагающей, но в действительности ядовитой улыбке. — А как же мне не ждать? — огрызается Одетт, отворачиваясь от дразнящей, не замечая, как лицо Одиллии мрачнеет. «Вот бы она была моей», — вздыхает она после, наблюдая за прогулкой пары исподволь, воровато и украдкой — «Но куда уж там…». — У тебя будет все, Одиллия, — Ротбарт в успехе своего детища совсем не сомневается, — Осталось подождать совсем немного, бал уже скоро. — А что будет-то? — угрюмо уточняет она. — Как что? Разве ты не хочешь ее красоты, а? — колдун приподнимает бровь, — Забыла, что тебе достанется все, что могло бы принадлежать ей? «Я не хочу быть, как она», — с равнодушие думает Одиллия, которую не прельщает прожить роскошную жизнь под чужой личиной рука об руку с чужим Принцем, — «Я хочу другого…». Нет, ей совсем не нужно было все, что должно было достаться Одетт — она алкала совсем другого. Не вырвать белые перья, истомив, измучив, не торжествовать над окровавленным телом со злорадной улыбкой победительницы. Ей хотелось пропустить белые перья сквозь пальцы, чтобы они скользили бледным нежным морем. Хотелось, чтобы Принцесса одарила ее улыбкой, и не той, которой окидывала своих служанок или даже милых сердцу фрейлин. Но разве все это будет иметь значение, если Одетт навсегда останется лебедем? «Ладно», — мрачнея сердцем, Одиллия все-такие решается, — «Все лучше, чем плясать бесконечно под отцовскую дудку».

Aplomb

Выследить Принца совсем не сложно — ведь он является к озеру почти с такой же регулярностью, как она сама. — Т-с-с-с, не дергайся, — Одиллия неожиданно выпрыгивает из лесной тьмы, прижимая юношу к дереву, — Если я бы хотела тебя убить — так бы и поступила. Надо поговорить. — Кто ты вообще такая?! — Принц морщится, опуская взгляд к грубому клинку у своей шеи. — Одиллия, дочь колдуна, что заколдовал твою милую, — не без разраженной скуки поясняет девушка, — он собирается напоить меня зельем, чтобы на балу я претворилась ею. Ты признался бы мне в любви, а Одетт навсегда осталась бы лебедем. Мы бы с тобой поженились и жили долго и счастливо — а Ротбарт бы сделал так, чтобы ты никакое решение без его воли не принял бы. Тихо, — шипит она, надавливая на лишенную изъянов кожу и предотвращая тем самым попытку вырваться, — слушай до конца! Все будет иначе. Ты убьешь Ротбарта, Одетт снова станет человеком, а я буду свободной, — Одиллия лукаво подмигивает, — По-моему, каждый получит свое. — Ты желаешь смерти собственному отцу?! — не без удивления, окрашенного оттенком едва ли скрытого осуждения, восклицает Принц. — А ты думаешь, он хороший отец? — хмыкает Одиллия, отнимая клинок и отступая на шаг назад, — мне его желания уже поперек горла стоят. Надоело быть на побегушках. — Вот как… — задумчиво протягивает Принц. — Но этого больше не будет — твердо произносит Одиллия, и в ее темных глазах вспыхивает мрачный отблеск. — А не ты ли та крестьянка, о которой рассказывала Одетт? — сощуривается Принц, всматриваясь в лицо незнакомки. Не то чтобы некрасивое — каждую черту в отдельности нельзя было назвать уродливой. Но вместе они создавали на удивление неказистое, отторгающее сочетание. — Ага, она самая, — легко кивает Одиллия, пряча нож за пояс, — А ты ее любишь? Одетт? Все равно бы взял в жены, даже если бы она не была принцессой? — Да, — кивает Принц. И от решимости в голосе юноши в груди Одиллии ноет маленькая дыра ужасающей плотности и глубины. Нет, в этой истории все понятно, она лишь третья лишняя, всегда была и всегда будет. Лучшее, что может сделать — скинуть с себя бремя властолюбивого отца да после под покровом ночи время от времени наблюдать за расцветающей на своем законном месте в замке Одетт. Быть может, на правах навязавшейся подруги, сможет являться посреди ночи, бередить покой, дразнить и язвить. И жадно, жадно вглядываться в тонкий стан, в изгиб губ, вслушиваться в мелодичный голос. Огрызки, подобранные украдкой с пола, сгрызенные жадно и голодно — вот ее удел. — А почему? — сама не зная зачем, уточняет Одиллия. Глупый вопрос — быть может, она задает его лишь потому, что никто не спросит ее саму, а она могла бы говорить об этом так долго. О наклоне головы, о том, как мелкие волны золотых волос щекочут высокие скулы. О том, что даже с босыми замерзшими ногами Одетт танцевала на берегу озера. И ведь у нее не было музыки — только кваканье лягушек да стрекот кузнечиков. О том, что она высокомерная и чуткая одновременно, о том, как смеется, прикрывая рот ладонью, желая скрыть щербинку между зубов — единственный изъян, подчеркивающий совершенство остального. Любить Одетт — самое естественное, что можно чувствовать. Почти как дышать. — Она красива, — произносит Принц, раскалывая нахлынувшую на Одиллию дымку мечтательности. — И все? — выдержав паузу приподнимает брови она. — А разве этого недостаточно? — с таким же искренним недоумением отвечает ей Принц. Несколько мгновений они всматриваются в лица друг друга. — Ладно, — излишне торопливым жестом отмахивается девушка, — Свидимся позже. Одетт не смей ничего говорить, понял? — Почему? — Если она узнает, что я дочь Ротбарта — перестанет мне доверять. А я за ней приглядываю. Расскажем ей позже. Дождавшись внятного кивка, Одиллия скрывается меж деревьев. И только лишь отойдя на приличное расстояние, она разрождается громким, нервным смешком. Нет, Принц не знал, что у Одетт порой забивается под ногти земля, не знал, как выглядят ее волосы после сна на голой земле. Не знал ее тонкого запаха, который остается на мягкой коже после бега по лесу. Не видел, как девушка вгрызается в подпаленную на огне тушку куропатки. С наслаждение и слезами на глазах — потому что голодно, жалко птицу и жалко себя. Он совсем ничего не знал. Смешок затихает, оседает в груди царапающими осколками, прекращаясь в колко пощипывающую влагу в уголках глаз. А разве этого недостаточно?

Pas de trois

— Ты любишь Принца? — вопрошает Одилия, вновь нарушая ночной покой Одетт. На ее лице отчетливо проступают острые, злые линии. — Скажи, любишь? — вновь вопрошает она, делая шаг к Принцессе, — Ходишь с ним под луной за ручку, глазками играешь, улыбаешься… — Зачем тебе это? — хмурится Одетта, ощущая прилив стыдливого смущения, будто ее уличают в чем-то гадком и грязном, — Хватит издеваться надо мной! Но убежать ей Одиллия не дает, настигая в два длинных прыжка. Хватает за запястья, болезненно, сильно, рывком прижимая к себе со спины. — Так любишь его? — с жаром продолжает вопрошать Одиллия, утыкаясь в нежную шею, с шумом втягивая воздух, едва удерживаясь от хищного желания укусить, — Хочешь быть его женой? — Он хороший человек, — шепчет Одетта, ощущая, как живот опоясывает цепенеющий холод. Вопросы Одиллии — цепкие кусающие муравьи, пробирающиеся под самую кожу. А прикосновения — сильные, в чем-то даже грубоватые, ошпаривают жаром, словно обещая оставить после себя надувшиеся, болезненные волдыри. — Он хороший человек, — язвительно передразнивает девушка, пуще прежнего сжимая руки. Накатывает злость, такая, что во всем ее худосочном теле не хватает для нее места. Так если Принцу достаточно красоты своей Принцессы, а ей — того, что он хороший человек, разве есть меж этим место тому сложному и темному чувству, что бьется меж ребер Одиллии? — Зачем ты меня мучаешь?! Ты хуже Ротбарта! — в изнеможении шепчет Одетта, трепыхаясь в сильной хватке. — Хочешь быть его во веки вечные? — зло сощурившись, продолжает Одиллия, ощущая, как от этих вопросов в ее собственном горле распускается шипастый ком, — Стать его женой, вернуться в замок? Носить свои дурацкие платья и корсеты? Танцевать с ним на балах? И горечь множится, множится, ибо ничего, ничего из этого она не может дать Принцессе, во всем это она сама — неуместная и чуждая. — Да, я хочу! — не выдерживая напряжения, восклицает Одетта, наконец вырываясь из рук мучительницы, — Я хочу вернуться в замок, я хочу нормальную жизнь! Я принцесса, а не оборванка!!! Ее голос острым звоном разноситься по лесу, пугая птиц и тревожа кроны деревьев. — Уходи, — шепчет девушка, обхватывая руками плечи и опуская голову, пряча лицо меж светлых, мягких прядей волос, — уходи… Дочь колдуна стоит над с лицом, искаженном в причудливой гримасе огорчения и сожаления. Разве она хотела заставить Принцессу плакать, горько сгорбившись прекрасными плечами? Нет, совсем нет. Сглотнув, Одиллия протягивает ладонь к голове Одетт в жесте неловкой ласки. — Я же сказала, уйди! — с яростью, надламывающую голос шипит та, мотая головой, — Уйди! «Злится», — тревожно думает Одиллия, — «Зачем я так…». Ядовитая злость постепенно отпускает — так мутная, грязная морская пена оседает на песке, когда шторм заканчивается. — Не хочешь же… — едва слышно произносит она, стремясь развернуть лицо плачущей к себе. Принц был во всех смыслах Прекрасен — но иногда этого бывает недостаточно. Одетт плакала зло и отчаянно, и это выдавало ее с головой. — Ладно, успокойся, — неловко шепчет Одиллия, с трудом силясь подобрать правильные слова. Выходит скверно — узкие, хрупкие плечи продолжают дрожать. Она подается вперед, неловко обнимая. Принцесса предпринимает еще одну попытку вырваться, но скорее для вида — дергает плечами, а после позволяет чужим рукам лечь на спину, утешающе поглаживая. «Да, она красивая…», — с горькой нежностью думает Одиллия, всматриваясь в покрасневший и припухший кончик носа. Вновь всхлипнув, Принцесса поднимает голову, окидывая ее влажным взглядом бездонных как-то самое озеро подле их ног глаз. Замерев дыханием, Одиллия гладит мягкие, спутанные волосы. И, прикрыв глаза, подается вперед, касаясь искусанных, соленых от слез губ. — Нет! — но прикосновение длится сущее мгновение — Одетт, вздрогнув всем телом, отстраняется. Время замирает — пальцы Одиллии соскальзывают со спины Принцессы, вгрызаются в землю, сердце коченеет в груди. Они смотрят друг другу глаза в глаза, пока Одетт наконец нервно и торопливо не утирает рот рукой, словно пытаясь стереть все еще горящее на губах прикосновение. — Ты…ты мне противна! — шепчет она. — Значит, вот как? — лицо Одиллии искривляться в болезненной гримасе, — а птичек жрать не стеснялась! — Да… ты…ты уродина! — Одетт пуще прежнего отстраняется от сидящей подле нее, — И простолюдинка! — «И девушка!», — к тому же мелькает в ее голове тревожным, стыдящим всполохом, — Как ты вообще посмела! — и, вскочив на ноги, она морщится с выражением тревожной, нервной брезгливости. В Одиллии же все замирает, леденя. Не дрогнув лицом, ничего не ответив, она поднимается на ноги, разворачиваясь и уходя прочь от озера. Не переходя на выдающий чувства бег, спокойно, так, как шагают на эшафот или коронацию. — Не смей подходить ко мне больше! — в отчаянии кричит ей в след Одетт, ощущая, как с каждым шагом, отдаляющим Одиллию, ей отчаянно хочется броситься вслед, словно иначе она совершит ошибку, что уже не исправит. Но конечно же, она не двигается с места — Принцессе не пристало бегать за воровками поцелуев, к тому же, столь грубыми и беспардонными. Одиллия же идет и идет, пока не обнаруживает себя далеко в чаще леса. Запрокинув голову, она смеется, пугая ночь своим хриплым голосом. Внезапно ей наконец становиться легко и хорошо, и одновременно пусто — как кувшину, из которого вылили всю жидкость, а после, хорошенько замахнувшись, швырнули о каменный пол. Как она не поняла все раньше? Не увидела это в пустоте, что порой мелькала в глазах Одетт, когда она переводила взгляд с Принца вдаль? Разве она сказала, что хочет быть любимой? Или что хочет любить? Она просто хочет жить свою прекрасную жизнь прекрасной Принцессы. Хрустящие подъюбники, скрежет золотой вилки по фарфоровой тарелке — и белозубые улыбки придворных, что сводят скулы до ухмылки. Когда ставка высока, выберешь любого прекрасного Принца. Одиллия заходиться громким, каркающим, удушающим смехом. «Его любовь ее не спасет», — уложив ладонь, на ходящую ходуном грудь думает она, почти задыхаясь от раздирающего чувства, — «А к иной, она, кажется, не готова…». Между ребрами лопается что-то острое, навсегда входя в мягкую плоть. И все же, она приходит к озеру вновь и вновь, исподволь наблюдая за гуляющей под луной парой. Жадно, алчно надеясь, но все впустую. Принцесса не удостаивает ее взглядом, укладывает плечо Принца голову, переплетает свои нежные пальчики с его руками. А Одиллия — Простолюдинка Уродина Но в ее снах, что продолжают мучить, все совсем иначе: хрупкие пальцы вцепляются в ее плечи, надламываясь в напряжении, чтобы после обмякнуть. сладкая соль стекает по коже прямо в ее рот, кончиком языка — по мягкой нежности в самое потаенное. шершавый бархат ее ладоней против нежного шелка бледной кожи. тяжелое, жадное дыхание перемежающиеся со звучными, тонкими стонами. Только во снах. Черный лебедь — не пара Белому.

Coda

Наконец наступает тот самый день. Принц немного мрачен и сосредоточен, она же является в замок согласна плану — в облике Одетт. Они танцуют у всех на виду с выверенным равнодушием сообщников, лишь выжидая возможности незаметно выскользнуть из залы. Одиллия приводит Принца к логову отца. За сражением наблюдает с молчаливым равнодушием, почти что со скукой. Исход предрешен — Принц обязательно поразит злодея. Как жаль, что при этом ему не хватает ума не поворачиваться к союзникам спиной. — Т-т-ты…за-за-ч-чем? — хрипит Принц, ощущая, как в животе становится горячо. — Прости, — пожимает плечами Одиллия, с равнодушной усталостью отбрасывая в сторону меч, что выходит из плоти юноши, орошая землю вокруг кровью, — Ты бы все равно не смог снять проклятье. Принц, чье лицо искажено в болезненном, не верящем недоумении оседает на землю, и стремительно бледнеющие губы размыкаются в слабом стоне. Одиллия смотрит до самых последних секунд, чуть склонив голову. Теперь чары не спадут. Ни те, что наложены на Одетт, ни те, что на нее саму. Когда Одиллия выходит к озеру, рассвет уже распускает первые алые лучи. «Отец был прав, когда говорил, что не бывает черных лебедей», — размышляет она, подходя к воде, скрытой в тени раскидистых ив. На озере плавают, мягко покачиваясь, длинношеи белые птицы. Вглядевшись в них, Одиллия все еще может отличить ту самую. Но и стоит ли? Осталось ли в том существе что-то человеческое, отличающие от своры длинношеих пернатых? Теперь это не столь важно. И все же, девушка подходит к самому берегу, не чураясь испачкать длинное платье в мокром, илистом песке. «Все ж таки, ты ошибалась, дорогая моя Принцесса, когда думала, что никогда не будешь со мной… Ведь теперь ты со мной всегда», — с нежностью размышляет она, медленно скользя взглядом по лебедям, а после опуская глаза к ровной глади воды. Одиллия выдыхает, разводя губы в легкой и воздушной улыбке. Изящные пальцы поднимаются к лицу, осторожно поглаживают мягкую, нежную кожу, — «Ибо если я не могу быть с тобой, то быть тобой… Единственная форма любви, которая мне осталась». Из отражения на Одиллию смотрит лицо Одетт.