Звезда скорби

      Выжить в гнездовье порока, скверны и греха задача далеко не простая, а уж не пасть в пучины этого мракобесья, злобы и разврата задача героическая. По прошествии многих столетий со дня своего основания, Футфол стал рассадником подлости и интриг, а потомки тех каменщиков и подданных Вольных Торговцев её основавших, уступают в численности незаслуживающим доверия приезжим. Здесь религиозные фанатики стоят плечом к плечу с убийцами, шпионами, беглецами, укрывающимися от имперского правосудия, разгулявшимися матросами, а также всякого рода сомнительными торговцами. Под всем этим буйством беззакония скрывается гораздо более тёмный мир: еретехи, культисты, преступники, несанкционированные псайкеры и что-то гораздо и гораздо хуже. Ужасные махинации здесь принимают тысячи обличий, и за определённую плату здесь можно обменять всё: от космических кораблей до человеческой души.       Иеронимус с каждым днём всё больше и всё искреннее убеждался, что не справился с этой непосильной ношей, как бы ему ни хотелось уверовать в обратное. Он — такой же грешник, сдавшийся под гнётом собственных пороков, страхов и понимания, как будет лучше другим.       Лидер ячейки Друзианцев давно наблюдал ужасающие пороки, словно волны, захлёстывающие станцию, пространство Коронус вокруг, чья пена оседала на камнях, на кораблях, на планетах. Конечно, с тех пор как Владайм Токара, переговорщик Касбаллики потеснил ленника Тенза Моросса с поста «руководителя станции», на ней появилась хоть какая-то видимость порядка; по крайней мере наркоплемена, наставники, астральные ножи, семь ведьм да истинный путь затаились в бесконечных мрачных глубинах пустотной обители.       Ключевым словом, конечно же, было «видимость».       Только хладному торговцу хватало силы духа и, как говорили местные, «яиц» признать своё отступничество от Имперского Кредо в некоторых вопросах, пусть и не на прямую и не во всеуслышание; а епископ, взявший себе прозвище Скорбный, кривился и отторгал даже саму идею собственной виновности и возможного разложения. Денно и нощно он умерщвлял плоть, не щадя себя и других лупцевал, до крови, до рвоты, до потери сознания в ложной надежде изгнать если не сам порок, то дурные мысли о нём через боль. И каждый раз находил отклик в сердцах лишь фанатиков, таких же злых и кровожадных, немилосердных к другим и себе…       …когда среди других ходил человек, так же облачённый в рясу, всё же несклонный к яростному изливанию на других своего праведного гнева, имеющий больший успех и популярность у местной публики. Всё меньше слов милосердия становилось в его речах и всё больше ярости.       Стоило только тяжелой поступи проповедника загреметь за порогом злачного места — Адептус Амасекус, и у местных завсегдатаев, да и не столь частых посетителей рожи кисли, словно перестоявшая бражка. Человек, поименованный Скорбным, был последним, кого бы вся эта свора пожелала бы узреть, чьи вразумляющие речи возжелала бы услышать. Спору нет, тронь лидера воинов Святого Друза, и пощады не жди и не только от фанатиков — Токара строго-настрого распорядился «блаженного» не трогать даже местным, а желающим всё же его смерти почитателям Тёмных Богов, ересиархов и прочих личностей распоряжался убирать и тела их прятать неприметно. Он бродил, увещевал, требовал, грозил всеми карами — внемлите, грядёт избавление от грешников и неверных! Ответом ему служили лишь насмешки и сочащиеся презрением огрызания. Однако стоило в том же заведении оказаться другому человеку, чьего имени даже не знал никто, только прозвище, совмещённое с должностью — Капеллан, и заказать стаканчик недорогого, но качественного амасека, как тут же вся эта шайка-лейка устремлялась к нему, словно к пастуху блеющее стадо: а у меня кореша хаоситы завалили, а мою мамашу ксеномрази похитили, а моя подружка-сучка изменила с другим пиратом, прими наши плачи, утри наши слёзы, помоги да выслушай!       И он принимал, как заблудших детей. И вызывал гнев преподобного до зубного скрежета. Ведь все они — душегубы, блудницы, матросы, падшие и заблудшие — все его паства.       — Почему идут они к нему на покаяние, а не ко мне? — вопрошал епископ статуи Его в отчаянной мольбе, — где потерпел неудачу я и преуспел он?       И в звенящей тишине он не слышал исходящую не из камня, не из пустоты космоса, а из собственного сердца гневную отповедь:

Прежде, чем осуждать других, покаяться во грехе стоит самому…

      Все они — грешники, еретики, пусть не прячутся за своими титулами: радикалы-инквизиторы, вольные торговцы, почитатели Бога-Машины, некоторые ордена космодесанта. Все они должны быть преданы анафеме, отлучены от света Его, и сожжены в очистительном пламени, без пощады и милосердия. В его понимании его совершённый им поступок есть изощрённая справедливость, попирание того упадка, что обуял пространство Коронус давним-давно…       Лишь каплей патоки, сладкого нектара в этом бурлящем котле дёгтя и скверны, кроме его возлюбленной подопечной, безусловно, была сияющая праведным светом Императорова дщерь, болтером и праведными речами карающая врагов Его.       И новая владычица династии фон Валанциус, бывший дивизионный комиссар, шарахавшаяся от царящих порядков и беззаконья на станции. От пристального взора Скорбного не укрылось её пламенное негодование, попирание Лекс Империалис и Кредо, даже сама полезла вычищать логовище мутантов, а некоторых из «ксеносов», выставленных напоказ, публично сама предала огню; что не помешало женщине добродушно пообщаться с тем же Капелланом, устроить на похоронах пирата погром и пальбу, да и сынишку покойника добила не она, а сервитор Феделио.       Преподобный искал отклик в ней, а находил лишь растерянное непонимание его неуёмного гнева, нежелание делиться болью самому и замешательство от ситуации, в которой она оказалась.       Его истерзанную сомнениями, аскезами, болями и отчаянием душу наконец-то заполнило тепло радости, когда его подопечная, его взращённая воля Императора, яблоко, упавшее далеко от яблони Аспис — Инцендия, калённым железом и пламенной верой прибыла наводить порядок на Футфол. Ломать не строить, станция существовала в этом подобии анархии века, даже при прошлой владычице династии Чорда, от пирата отличавшейся лишь Патентом. Нещадной экзекуции подверглись все: воры, контрабандисты, пираты, изменники, еретики, дезертиры, попустители, укрыватели, трусы, лжесвидетели; даже повинные лишь в несвоевременном рождении.       Торжествовал старик Иеронимус: теперь все те, кто избегал встречи с ним, его речей и предвещаний, стройным рядом выстроились в поисках индульгенции и спасения заблудших душ от кары чокнутой фанатички, спалившей едва ли не половину населения станции. Правда, поток всё же вскоре ослаб — многие хотели и жизни спасти, и души не открывать, сбиваясь вокруг загнанного как крыса в мешок Влайдама, да тянулись больше ко всё тому же, будь он проклят, Капеллану, судимому самой Инцендией, но черноты так и не усмотревшей, от чего бывшему пирату было даже как-то неловко.       А потом в кабак заявилась она со своей свитой; и если Сестре Битвы и Культистке Смерти Скорбный был искренне рад, а сенешаля и красного жреца мог потерпеть, то вот хладная торговка вызывала у проповедника лишь раздражение — едва ли принцесса заявилась каяться.       — Всё пытаешься наставить на путь истинный заблудших, отче? — в голосе Лавинии проскальзывала тонкая нотка ехидства.       — Пусть дело моё безнадёжно, я молю Императора о спасении даже отъявленных головорезов и мерзавцев.       — Гнилые душонки тянутся друг к другу, не так ли, отче? — уголок её тонких губ недобро приподнялся.       И заглянув в изумруд её глаз Скорбный понял, что настал час исповедаться ему. И с губ преподобного срывались слова, звучащие как оправдание своей порочности — страха, что чёрное зерно Аспис даст ростки тёмным душам. Душам, несчастным и замороженным, ожидавшим возрождения, которое никогда не настанет.       — И кого ты видишь пред собой, дщерь? — вопросил он, закончив свою исповедь.       — Я вижу жалкого старика, упивающегося чужими страданиями, — ответ вольной торговки был хлёстким и обжигающе холодным.       — И правда — тело моё дряхлое и жалкое, но ты воистину думаешь, что мне не ведомо сострадание? — голос старика дрогнул в обиде, — я скорблю о каждой падшей душе и больше других радею за их раскаяние! Горечь сковывает моё сердце в этом месте, а не ликование.       Ксанатоу прошептала древнюю литанию в тот день дважды, и каждый раз она звучала на блеяния, жалкие потуги перевести стрелки вины на других:       — И когда настанет время платы по счетам, покаянье не поможет вам. Нет покоя тем, кто делал зло, этим людям так не повезло. Нет покоя тем, кто потакал, тем, кто знал и всё-таки молчал. Каждый сам, каждый сам за всё — каждый сам отвечает там!       Неотвратимость расплаты одновременно и согревала душу, и заставляла сердце обливаться кровью…       Короткие переговоры быстро переросли в безобразную бойню, пальбу и смертоубийство; и если верные друзианцы как могли помогали раздавать увещевательных тумаков всем неверным, отступникам и еретикам, то епископ ограничился всё теми же карами да наставлениями своим подопечным. Когда его выкормыш переступила порог питейного заведения, все подельники Токары были перебиты, а сам бывший наместник Футфола повержен изломленными коленями на сокрушённые плиты.       — Футфол будет рад узнать, что закон наконец восстановлен во всех секторах станции, — бросив обличающий взор на копошащегося в луже собственной крови человека и проигнорировав его проклятья, Инцендия обратилась к сестре по оружию, — ты приложила руку к восстановлению порядка, Лавиния. Потому вершить суд мы будем вместе. С кого начнём?       Первой была старая пиратка и её перфоманс оказался красочным и эффектным, а кончина яркой и болезненной. Владайма две «имперские суки» обрекли на участь, по сравнению с которой расщепление на атомы лидера Пустотного Братства показалась избавлением — сервиторизация.       — У меня есть отличный нечестивец для суда, — комиссарша указала на друзианца, — его зовут Иеронимус Скорбный.       — Что?! — поражённые выкрики преподобного и Чорды слились воедино.       — Он испортил твой криосклеп и обрёк тебя на мучения, а твою родню — прикончил.       Епископ не стал таить греха в тот раз, не стал и в этот. И без того бледный лик обескровился, а по щеке на покрытое бледными каплями пота кружево, мимо засаленного воротника скатилась единственная короткая слеза. И сердце старика сжалось — вновь его очи узрели пред собой не волевую прихожанку, не почитательницу канонов, но испуганного ребёнка, загнанного в леденящую душу и тело капсулу, в беспросветную тьму, с перспективами на спасение меньшими, чем у почитателя Губительных Сил вернуться в лоно истинной веры, во свет Его.       — И как же ты решишь его судьбу, сестра? — поинтересовалась у коллеги фон Валанциус.       — Я не знаю, — голос потомицы Аспис дрогнул, взгляд растерял былую уверенность.       Безусловно, её мир не рухнул, но дал огромную трещину. Больше не было блеска от того драгоценного камня её собственных глаз, лишь один немой вопрос:

За что, отче?

      — Иеронимус заслужил строгую епитимью, но не казнь. Накажи его иначе, — предложила комиссарша.       Инцендия моментально взяла себя в руки, натянулась, словно струна, вновь излучая решительность и неистовую веру в собственную правоту. Она была не вправе судить своего наставника, но вправе был Император, а ей было дозволено лишь назначить испытание веры — в ходе недавнего теракта, учинённого пособниками Токары, были повреждены коммуникации центрального атриума. Преподобному стоило отправиться в ту кипящую ядом преисподнюю в составе штрафной команды для исправления повреждений. Без респиратора и скафа. Если Император смилуется — дряхлое тело не сломится под гнётом испытаний.       И он понёс свет веры, слово Его тем несчастным, коим следовало исправить надлежащую ситуацию. Бренное тело покрылось взбухшими язвами и нарывами, один глаз почти вылез из орбиты и сочился тошнотворно-зеленоватым гноем, а другой покрыло бельмо.       — Император защищает, дщерь, — он обнажил почерневшие дёсны в подобие улыбки, — Император был милостив ко мне — тело моё искалечилось и истлело, но душа моя получила шанс смыть хотя бы часть наросшей на ней скверны благостными муками.       Для других это был знак милосердия Его, но для новой Висиря это было дурное знамение — немилостив был Неумирающий, ибо милость Его — смерть, а Скорбный её не заслужил.       — Коли заслужил бы ты прощение — принял бы мученическую смерть и предстал пред Ним самим во всём Его величии, — настаивала пустотница.       — Я буду носить стигматы своего покаяния с гордостью — пусть все узрят, что путь к раскаянию тернист, но возможен, и я не убоялся заплатить цены.       Тяжелый вздох владычицы династии, совсем недавно вернувшейся после событий на Ефрате-II, не вызвал у него расстройства или грусти, как раньше мог бы, ибо вера его закалилась в испытаниях.       Аугментированная ладонь в комиссарской перчатке легла на осунувшееся старческое плечо.       — Прощения искать ты должен не у меня, не у Инцендии и даже не у Императора, отче, — она опустилась на колени к епископу, разбившему собственные в кровь ещё там, и приобняв, прошептала, — а у себя. Прости себя сам…       Иеронимус уже разомкнул было изуродованные химическим ожогом губы, и слова застряли в его горле: шрамы затянутся, стигматы перестанут кровоточить, но боль от поступков не уйдёт, по обыкновению своему преподобный спрячется за слоями набожности и истовости, полностью уверенный в собственной правоте. И порочный круг замкнётся.       Изувеченное тело забила мелкая дрожь от вида едва различимой ауры, исходящей от Лавинии, её хмурого в строгости, но от чего-то вовсе незлобивого лика и глаза епископа стали на мокром месте. Боль горечи сковала почерневшее сердце от горя и тяжести сдавила грудь, пробила на тихий плач, но ни слова осуждения не вырвалось ни у кого из свиты Ксанатоу, ни у неё самой; возможно, хладная торговка дала бы едкий комментарий, но во избежание негативных последствий удалилась подальше.       — Иди и впредь не греши…              Иеронимус оставался самым почитаемым священником в культе Святого Друза после бедствия, посетившего в те годы Простор Коронус. Епископ не отвергал, выслушивая исповеди пиратов, трюмных крыс, дезертиров и нищих. С решимостью, закалённой в испытании веры он, получивший титул Звезда Скорби, направлял походы против беззаконья, наводя порядок в послевоенные годы, обращая развращённых пленников в веру.