Desert rose

Когда тьма опускается на пустыню, дышать становится легче и жара больше не замедляет движение путников. Россыпь звёзд на фиолетовом небе никогда не сможет согреть, поэтому в холодном свете луны мужчины кутаются в теплые платки и продолжают путь, надеясь преодолеть большую его часть до рассвета. Так было всегда, так есть сейчас и так будет потом, когда нынешнее время станет лишь страницей в самом начале исторической книги. Климат пустыни никогда не был и не будет дружественен к своим обитателям, но это лишь одна сторона монеты. Песчаные бури, палящее солнце и практически полное отсутствие водоёмов невыносимы для привыкших к влажным тропикам жителей вражеской Сумеру, и только благодаря погодным условиям и, частично, стене Самиэль, Академия во главе с мудрецами не решалась пойти на пустыню войной. Её климат, пусть и был суров, не позволял никому посягнуть на себя, если жизнь была дорога. Так же, что с горестью и удовольствием одновременно отмечал в мыслях король этих земель, ни один выходец из джунглей не сумеет выбраться из пустыни в одиночку. Дворец стоял посередине оазиса, в окружении пальм и водоёма. Аль-Хайтам сидел на троне, слишком вычурном и вызывающем, и наслаждался моментом тишины. Взгляд его не был сосредоточен ни на чём конкретном: от своих мыслей он мог очнуться только если его побеспокоят извне. Веки были тяжелыми после проведённого торжества, но отложить свою идею на завтра он себя заставить не смог. Аль-Хайтам мог получить желаемое здесь и сейчас, пока воспоминания ещё не остыли. Сцена в его голове нуждалась в срочной замене главного лица, и тогда она сможет стать одним из тех моментов, на которые король отвлекается во время собраний. Прошедший день был одним из самых отвратительных за последний год. Впрочем, как и все празднования коронации Аль-Хайтама. Всего один день в году, перед которыми нужно сделать глубокий вдох и дождаться ночи. Сегодня утром, несмотря на страхи советников, песчаная буря, свирепствовавшая всю ночь, улеглась. «Боги милостивы к нашему королю», — вот что они попросили передать первого проходившего мимо слугу. — Это всё? Аль-Хайтам даже на порог своих покоев мальчишку пускать не стал. Открыл дверь достаточно для того, чтобы удобно встать в проёме, но не более. Слуга стоял ровно, неподвижно и, кажется, даже не дышал. — Да, Ваше величество. Потребуется ли вам помо… — Нет. — П-подождите! Это заставило короля тяжело вздохнуть: — Что ещё? — В-ваше величество… П-поздравляю вас… Дверь захлопнулась перед носом слуги и вновь закрылась на ключ, как и до его прихода. Аль-Хайтам смотрел на свет, играющий на стенах его покоев, слишком простых для короля. Тяги к роскоши у него никогда не было. Старая отцовская спальня, отделанная золотом, с небольшим фонтаном и статуями, давным-давно пустует, лишь время от время приводимая в порядок слугами. Аль-Хайтам ничего не менял сам в своей комнате. На его взгляд, это было бессмысленное занятие: жить здесь и без этого вполне комфортно. Однако он не мог отрицать, что за два года это место значительно преобразилось и стало куда уютнее. Приятно иметь того, у кого на бесполезное украшательство есть целый день. Несколько картин, изображающих его сады, множество растений и собранные в углу чертежи действительно сделали комнату чуть более живой. Сюда хотелось вернуться после тяжёлого дня. Перед тем, как уйти, он разрешил себе взглянуть на человека, лежавшего в постели. Как всегда, он спал, обняв свои ноги, щекой утонув в мягкой подушке. Он выглядел таким умиротворённым, когда глаза закрыты, а сознание далеко от реальности. В утренние часы, когда розовый рассвет пробирался сквозь стекло и купался в волнах светлых волос, пряди переливались и блестели, словно золото, обрамляя такие родные черты лица. Перед тем, как направиться в купальни и начать подготовку, король тихо подошёл к кровати и накрыл обнаженного легким покрывалом. Караваны с послами дружественных земель и бесценными подарками прибыли чуть позже полудня, пусть и задержавшись, но всё-таки успев к началу торжества. Пир в главном зале начался под ненавязчивую музыку придворных музыкантов. Солнце играло в круглом витраже, создавая по центру зала разноцветный узор. Голоса кругом гудели и жужжали, лишь иногда донося до слуха обрывочные фразы: — Столько видных людей собралось. Всё это не просто так. Сейчас самое время для сватовства. Тебе, милая, стоит постараться… — Немыслимо, чтобы у короля не было супруги! Наши традиции… — Король отказывал каждой принцессе, что говорить о дочерях этих мелких чиновников. — Он уже не юнец! Пора бы… — Угощения сегодня изысканней некуда! Говорят, на столах лучшее вино из далёких земель… — О короле Аль-Хайтаме ходят разные слухи… — Всё это грязные сплетни! Если он увидит, как танцует моя дочь... — У него и так полно наложниц. Лучше присмотрись-ка к мужчинам у окна. Они за такой товар сразятся! — Да кем ты себя возомнил? В твоём доме нет ни одной дочери, а в твоих сундуках нет ни одной моры! Моя Нилу станет королевой пустыни… — Или ляжет под вон того вельможу. — Акаба! Я разрушу твоё дело, помяни моё слово! Ты, грязный… — Эй, мальчишка, иди сюда! Подлей ещё мне и этому господину… Злость медленно закипала внутри Аль-Хайтама, ещё не выплёскиваясь наружу, но угрожающе бурля. Шелка, которыми были переполнены хранилища, одежды, на примерку которых не хватит и целой жизни, в конце концов, дочери, которых хотят если не выдать за него замуж, то хотя бы пристроить в гарем — всё это ужасно раздражало. К сожалению, он ничего не мог с этим поделать, даже будучи королем. Традиции складывались не один год и даже не одно столетие, и так радикально их нарушать возможности не было. Аль-Хайтам, хоть и считал пустынное общество отставшим от современности и нуждающимся в прогрессе, не хотел оказаться повешенным или заколотым во время переворота. Действовать нужно постепенно, так, чтобы люди успевали приспособиться к новшествам. Так, одно незыблемое правило Аль-Хайтам нарушал уже два года, но, несмотря на его речи, разговоры не утихали. — Ваш отец знал моего отца, Джабари, наша семья испокон веков торговала… — С чем вы пожаловали? — сказал Аль-Хайтам, смотря мимо тучного мужчины в опрятном, но бедном одеянии. Зал был полон совершенно неинтересных ему людей, глазу было не на чем зацепиться, поэтому он снова взглянул на говорившего. — Не тратьте время. Будьте лаконичны. Мужчина неловко засмеялся и кивнул головой. Сделать настоящий поклон ему не позволило телосложение. — Королевская семья всегда была к нам благосклонна, — он растянул свои толстые губы в улыбке, блеснув золотым зубом, — и мы не можем не быть благодарны за это. Нет никаких сокровищ, способных отплатить Вашей семье за доброту, но мы прибыли сюда не с пустыми руками. Очередной мелкий торговец, с которым когда-то водился отец Аль-Хайтама, был способен лишь вызвать скучающий вздох. Прошлый король не жалел богатств и вкладывал королевские средства во всё, что притворяется выгодным предложением. Он искал себе союзников хаотично, не стремясь сначала понять, где среди всех этих гор меди находится настоящая драгоценность. — Моя дочь нежна, женственна и красива, как лотос нилотпана. Она всеобщая любимица при нашем дворе, но она чиста и невинна, — он говорил о девушке не с теплотой отца, а с гордостью торговца, продающего свой лучший товар. — А её дар танца завораживает и притягивает к себе все взгляды. Сегодня особенный день для моего короля, поэтому этот танец Нилу исполнит лишь для Вас одного. Ну, конечно. Очередная девушка, приведённая когда-то влиятельным человеком, а ныне простым торговцем, на убой. Последняя выгодная сделка, которую мужчина надеется совершить. Мужчина поманил кого-то из толпы рукой, пренебрежительно и торопливо, так, словно звал собаку. Он сказал ей что-то совсем тихо, так, чтобы король не услышал. Она покорно кивнула, уставившись взглядом в пол. Её нижняя часть лица была закрыта лёгкой тканью в тон наряду, как и полагалось всем женщинам пустыни многие столетия. Придворные музыканты сменили весёлую и праздничную музыку на нежную и тягучую, которую Аль-Хайтам про себя сравнил с туманом над водой. Играли эти мужчины хорошо, но заинтересовать короля у них никогда не выходило. Девушка ступала плавно, вытягивая носочки и кружась так, чтобы вуаль на голове и яркие красные локоны слегка развивались. Она поднимала руки и двигалась неторопливо, в такт музыки. Аль-Хайтам скучающе откинулся на спинку трона, чтобы расслабить спину, и закинул одну ногу на другую. Он, находя покой в мыслях о том, что вечер не будет бесконечным, лениво отметил, что девушка дрожит. Её движения были дёрганными, но отточенными. Конечности казались вырезанными из дерева. Просто марионетка, не человек. Наряд был излишне открытым, очевидно, по воле отца. Он, стоя в первом ряду наблюдающей за девушкой толпы, улыбался, обнажая жёлтые зубы. Так ещё лучше было видно морщины на его покрытом пятнами лице. Аль-Хайтам тяжело вздохнул и прикрыл глаза. На сердце было тяжело уже давно, но в эту секунду по нему словно провели ножом, не убив, но оставив кровоточащую пульсирующую рану. Такая рана обязательно затянется. Как будто это был первый раз, когда Аль-Хайтам испытывает подобные чувства. — Позор! — Убирайтесь отсюда! — Распутница!!! Аль-Хайтам не заметил, как поменялось настроение публики. Сам он давно отвлёкся и уже думал о другом. С неохотой он открыл глаза. Девушка скинула вуаль и с головы, и с лица. Аль-Хайтам отметил, что её нижняя губа дрожит. Музыка прекратилась, но она продолжала двигаться, зажмурив глаза. Сам Аль-Хайтам не видел в открытом женском лице ничего постыдного, но это была одна из тех традиций, которую он может не успеть разрушить за всю свою жизнь. Девушке продолжали кричать оскорбления. Аль-Хайтама замутило от отвращения. Он выдохнул, чтобы подавить тошноту, и небрежно бросил: — Покиньте дворец. Стража проводит вас. Не возвращайтесь. Тучный мужчина нервно улыбнулся, и, рассыпаясь в поклонах, не разгибая спину, направился на выход из зала. Грустная танцовщица лишь кротко посмотрела на него, поклонилась и неспешно последовала за отцом под неодобрительный шёпот толпы. Её движения были уже не такими скованными, словно невидимые оковы наконец упали с неё. Дальнейший вечер уже не вызывал такого омерзения, но всё ещё был мучительно бесполезен. Вместо всей этой фальши с натянутыми улыбками и отработанными почестями он мог бы провести вечер в библиотеке или продолжить разработку проекта о водоснабжении главного города, ведь кроме него этим заняться никто не мог. Сам Аль-Хайтам был образованнее, скорее всего, всех ныне живущих пустынников. То была воля его отца: отправить способного сына учиться в другую страну. И не просто в другую страну, а в Сумеру. Конечно, секретно. Политически они были врагами, но отец Аль-Хайтама закрыл на это глаза. Раз сын так стремиться к знаниям, почему бы не дать ему самое лучшее, что он может предоставить? Теперь, сидя в том же зале, в котором он предпочитал не появляться без необходимости, мысли Аль-Хайтама полыхали в гневе на себя самого. Злиться на людей по-настоящему у него не выходило никогда: у всех поступков есть свои причины. Но Аль-Хайтам ведь умнее. Он может всё решить, сделать так, чтобы всем жилось лучше, так почему его не желают слушать? Пока что его реформы не давали никакого результата. Он уже позволил девушкам посещать общеобразовательные школы, которых и так было не слишком много в пустыне, но это вызвало такой общественный резонанс, что министры едва ли не на коленях умоляли его отменить этот закон. Он приказал начать строительство университета, но столкнулся с нехваткой специалистов. Аль-Хайтам знал только одного человека, который мог бы ему помочь, но попросить так и не решился. Поэтому разбираться со всем приходилось в одиночку, так, как он и привык. Аль-Хайтам не собирался никого слушать. Свои убеждения он никогда не оставит. Из этого правила есть лишь одно исключение. Все люди, как бы они того ни скрывали, мечтают о приземлённых вещах. Они желают себе несметных богатств, дорогих одежд, больших особняков и красивых, послушных жён. Всего мирского, всего того, чего они никогда не добьются честным трудом, и ради чего они распускают свои перья перед королём, надеясь на его милость. На протяжении всей жизни пустынники, каждый из этих сыновей сухой земли и песчаных барханов, всегда желали обладать чем-то, что никогда и не должно было принадлежать им. И Аль-Хайтам тоже желал. Двери в тронный зал распахнулись. Двое стражников втащили в зал сопротивляющегося человека, поставили его на колени и, откланявшись, быстро удалились из зала. Аль-Хайтам фыркнул. Эти люди за два года узнали так много, но так и не научились правильно обращаться с дорогими для короля людьми. Аль-Хайтам всегда любил смотреть на него. Тяжело было оторвать взгляд от кого-то настолько прекрасного. — Кавех. — Что? — Кавех закатил глаза. — Выражайся точнее. Я не читаю твои мысли! Кавех выученным движением поднялся с коленей и попытался размять запястья. Аль-Хайтам приобрёл этот наряд уже довольно давно, но повода предложить Кавеху примерить его всё никак не находилось. Почти такой же открытый, как у той бедной танцовщицы, имя которой король запоминать не стал, но ярче. Красный цвет идеально подходил этим глазам и волосам, с тонкими золотыми цепочками на поясе и изящными украшениями на шее образ выходил завораживающим. — Танцуй, — небрежно бросил Аль-Хайтам, пригубив мондштадтского вина из кубка и осушив его за один глоток. Вечер выдался утомительным, и он заслуживал немного отдохнуть. Он сразу же подлил себе ещё. Сладкое и густое, оно согревало изнутри. — Что? — Кавех вскинул брови. — Ты не глухой. И не слабоумный. Танцуй. Аль-Хайтам, конечно, знал, что просто не будет. То, что он чего-то требовал, не означало, что Кавех исполнит приказ в ту же секунду. Обычно короля и не думали слушать, если не принять меры, но сегодня он был в добром расположении духа. — С чего ты взял, что я умею? Низкий голос и никакой покорности. Прозрачная алая вуаль покрывала волосы, в этот раз совсем лишенные заколок. — Умеешь ты или нет, мне всё равно. Танцуй. Кавех всё ещё тёр запястья, но взгляд не опускал. Нижняя часть лица тоже была прикрыта, и это позволяло сосредоточиться на глазах. Таких ярких ему больше ни у кого не доводилось видеть. На родине короля всё было одинаково песочным, и ничто, кроме заката, не могло быть таким притягательно малиновым. Выдохнув, Аль-Хайтам поднялся с трона. Даже не на людях, когда держать себя не было нужды, грация в его движениях не пропадала. Мантия, больше напоминающая легкий плащ, плыла за его спиной. Кавех не отрывал от него взгляд, конечно, по привычке, но королю хотелось думать, что в этом есть что-то ещё. — Знаешь, ты мог бы и сказать этим парням, чтобы были поаккуратнее, — Кавех сделал один шаг назад. — Мои руки — не их копьё, чтобы так сильно сжимать. Рукавов у верхней части наряда не было. Красные пятна на запястьях скоро сойдут с кожи, но болеть будет ещё долго. — Я им объясню. — Не будь ты таким суровым, просто скажи, что я уже никуда не денусь. — Кавех легко улыбнулся и прикрыл глаза. — Ну? Собираешься и дальше так стоять? А я уже решил, что ты снизошёл до обучения меня искусству танца. Аль-Хайтам моргнул. «Я уже никуда не денусь». Затем моргнул ещё раз, чтобы отогнать наваждение. Захотелось запахнуть плащ, чтобы избавиться от окатившего тела холода. Король лишь фыркнул. Что-то с ним сегодня не так. Руки без предупреждения потянулись вперёд и крепко сжали талию, сразу же ощутив, как тепло кожи Кавеха согревает ладони. Аль-Хайтам почувствовал дрожь, и едва не отпрянул, однако быстро вспомнил – он ведь здесь король, почему это он должен уступать какому-то… Но хватку ослабил. От него ведь всё равно никуда не денутся. Кавех продолжал с недоверием смотреть на короля, пока тот развязывал пояс юбки. Аль-Хайтам не спешил. Пропускал струящуюся ткань сквозь пальцы, как песок, пока поглаживал бок Кавеха. Тяжелый и одурманивающий аромат цветов из тропиков кружился вокруг, такой знакомый и притягательный. Наконец, достаточно насладившись, Аль- Хайтам снял юбку вовсе, задержав взгляд на бедрах. Синяки уже практически сошли, но всё ещё были заметны, особенно без одежды. Их было видно и так, конечно: юбка едва походила на наряд приличной девушки и была практически прозрачной. Хотелось бы так и оставить Кавеха, лишить такой пусть и невесомой защиты для тела, но ещё слишком рано. Ночи в пустыни так холодны. От костра совсем не хотелось отходить. — Что ты делаешь? — Кавех инстинктивно подался назад, но рука на талии удержала его на месте. Не до боли, но достаточно крепко, чтобы замереть и больше не двигаться. Кавех позволил притянуть себя немного ближе и заново завязать ленты. Его больше не держали, но он не шевелился. — Ты хотел танец. Проверив прочность узла, Аль-Хайтам с неохотой убрал руки и оглядел свою работу ещё раз. Честно говоря, Кавех выглядел красиво даже в криво завязанной юбке, но говорить об этом вслух необязательно. — Ты неправильно надел. Кавех посмотрел на него непонимающе. — Ты затянул не так. Нужно спереди, как сейчас. Ты никогда не видел её на девушках? — Аль-Хайтаму удалось придать своему голосу привычное презрение и раздражение. Гарем разросся при предыдущем правителе. Сейчас в нём не было никакой нужды, но девушек нельзя было просто выгнать. Аль-Хайтам сумел найти им работу, разрешив ходить по всему дворцу, и, хоть он и не заставлял их надевать что-то конкретное, их одежда обычно была довольно вызывающей. В самих девушках Аль-Хайтам не видел ничего привлекательного, а их платья казались ему просто неудобными. Однако в один день, когда одна блондинка в красной юбке прошла мимо него, не заметив, что за ней наблюдает король, Аль-Хайтам подумал о том, что только одному человеку в этом дворце может подойти что-то настолько яркое.  — Не имею ни малейшего желания смотреть на эту безвкусицу, — Кавех недовольно фыркнул, — тебе тоже никогда не нравилось. Так откуда ты знаешь, как надо её завязывать? Сам примерял? Аль-Хайтам сжал кулак, но ничего не ответил. Наверное, что-то в его взгляде изменилось, потому что Кавех начал быстро искать оправдания: — Я же сказал! Я никогда не танцевал, никогда, — Кавех нахмурился, и его глаза расширились. — Зачем тебе это вообще? Ты что, не можешь просто… Аль-Хайтам снова ощутил этот пронизывающий холод, и потому перебил: — Соберись и попробуй, — Аль-Хайтам всё равно не собирался отступать. — Вспомни о тех танцовщицах с Гранд-базара. Я жду. — Смотри! — Кавех указал пальцем на стоявшую полукругом толпу. — Мы успели в этот раз! Где вы там? На затылки вам больше нравится смотреть? Кавех повернул голову, и заметил знакомую пару длинных ушей: — Сайно сказал, что фрукты харра ему нужны прямо сейчас, — Тигнари закатил глаза и фыркнул, — может, и нам догадается захватить… — Тебе-то точно возьмёт, — Кавех похлопал Тигнари по спине, а его улыбка стала ещё шире от вида смущённого лица друга. — Я за руку возьму? Пойдём поближе к сцене! Ну давай! — Да ну, посмотри, сколько наро… Кавех! Ты…  Пока Тигнари недовольно пыхтел, Кавех тащил их сквозь толпу. К счастью для Тигнари, он прекратил расталкивать людей довольно быстро. Теперь перед глазами было уже не так много чужих голов. Кавех завороженно смотрел, как изящно двигается девушка под тихую игру флейты музыканта, расположившегося на ковре рядом с ней. Тигнари уже отдышался и тоже любовался представлением, когда один из людей спереди повернул к ним голову. Даже не поздоровался — просто уставился на них двоих. Тигнари в эту же секунду вытащил свою ладонь из хватки Кавеха. —Мы… Знакомы? — Нет, — его короткий и ничего не поясняющий ответ Тигнари прочитал по губам. Шуметь на представлении, видимо, даже таким странным парням не хочется. — Да, — выдохнул Кавех довольно отчаянно и достаточно громко, чтобы пара пожилых людей грозно на него покосились. — Неважно. Это Аль-Хайтам. Тигнари смотрел то на одного, то на второго, совершенно не понимая, что происходит. — Мы вместе ходим на философию, — добавил новый знакомый. Тигнари очень быстро стало раздражать, что по лицу этого человека невозможно понять, какие эмоции он сейчас испытывает. — Тебе что… Тоже танцы нравятся? — с недоверием спросил Тигнари, покосившись на Кавеха, будто бы тот мог знать ответ. — Нет, — Аль-Хайтам лишь пожал плечами, уставившись в одну точку за их спинами. — Тогда чего тут стоишь? Я ничего не вижу! Отойди, — вставил Кавех и вновь взял Тигнари за руку и протащил вперёд, так, чтобы встать перед странным знакомым и быть в самом первом ряду. Танец был завораживающим. Кавех наклонил голову вниз, волнистые пряди спадали на его лицо. Аль-Хайтам мог бы провести по ним подушечками пальцев прямо сейчас. Времена, когда он только мечтал об этом, давно в прошлом. Этой мысли — о том, что Кавех с ним, — невозможно нарадоваться. — Ладно, — тихо ответил Кавех и добавил уже чуть большее привычным тоном, — если выйдет плохо, я предупреждал! Это была твоя идея! Аль-Хайтам не стал отвечать. В горле пересохло, и он облизал губы. Однозначно нужно выпить ещё вина. Аль-Хайтам сидел на троне, наблюдая за представлением. Он усиленно изображал незаинтересованность, но не отрывал глаз от двигающейся в центре зала фигурой. Движения Кавеха были неспешными. Лёгкая ткань вуали и подола юбки двигались вместе с ним. Аль-Хайтам подумал о том, как хорошо было сейчас вновь услышать тихую и мягкую мелодию флейты, которая теперь могла звучать лишь в его голове. Он знал, что уже никогда не вернется в тот город и в те годы, и заставил флейту замолчать. Ночь выдалась безоблачной. Такой же звёздной и пустой, как в день коронации, когда Кавех оказался здесь впервые. В пустыне была традиция: в день своего восхождения на престол король имеет право получить в подарок от народа всё, что пожелает, и, вне зависимости от того, насколько тяжело достать ту или иную вещь, если она существует в Тейвате, её преподнесут правителю, прославляя его силу и величие. У пустынников есть свои люди повсюду, хоть они этого и не признают. Аль-Хайтам ходил по большому залу, где хранились подарки королей прошлого, и думал о том, попросить ему об изысканных одеждах из закрытой страны или о лунных камнях Ли Юэ, хотя сам знал, что желает только одного. Они ведь могут исполнить всё, что угодно, да? — Я хочу, чтобы вы нашли и привели сюда одного человека, — в его голосе тогда ещё не было достаточной статности, за которой можно было бы спрятать свои настоящие чувства, — его имя Кавех, он живёт в городе Сумеру. Найдите. Я дам более четкие указания тем, кто отправится на поиски. Кавех сказал правду. Танцевать он действительно не умел. Движения рук были хаотичными и слишком резкими, и пару раз он едва не запутался в собственных ногах, но Аль-Хайтам будто бы и не замечал никаких недочетов. Золотые подвески издавали тихий звон, словно боясь кого-то потревожить своей мелодией. Для него Кавех в его танце был так же прекрасен, как юная девушка, которую ему пытались продать. Кавех тоже на него не смотрел, и Аль-Хайтаму хотелось бы ответить ему тем же, но он не мог. Интересно, танцевал бы он более раскрепощённо, если бы… — Не изменяй своим принципам, сынок. Вот увидишь, ты станешь тем, кто поднимет наш народ с колен и поведёт вперёд. Аль-Хайтам усмехнулся. Кажется, отец в нём ошибался. Взгляд задержался на обнажённой коже живота, а затем переместился на шею. Это иногда даже казалось ему забавным: то, как он публично осуждает дискриминацию женщин, а сам такой же, как его чиновники — не в силах усмирить голод. Сейчас, однако, было не время для душевных терзаний. Это всё равно ничего не изменит. — Ты не сбегал больше года. Больше года ни одной попытки. Я думал, что ты успокоился. Кавех остановился, и цепочки затихли вместе с ним. Аль-Хайтам не показал своего разочарования. Кавеху практически удалось усыпить бдительность Аль-Хайтама. Будь он чуть более наивным, то ещё пару месяцев назад позволил бы ночным патрулям делать длительные перерывы. В этот раз Кавеху удалось уйти слишком далеко. На секунду, всего на одну секунду, когда Аль-Хайтаму доложили о побеге, он почувствовал странное облегчение. Как будто то, что так долго тяготило, наконец упало с его плеч. Всего секунда, и он возглавил отряд своих лучших людей, чтобы оправиться в погоню. Теперь всё так же, как и всегда. Правда же? — Ты собираешься мне ответить? — А что ты хочешь услышать? — низкий уверенный голос и никакого страха, даже лёгкий смешок. — Мне не жаль. Я не прекращу. Я уже всё тебе сказал. — Он странно на тебя смотрит, — Тигнари пихнул Кавеха локтем в бок и закинул учебник в сумку. — Не-а, в другой стороне. Я забыл, как там его… — Кто? Да они все тут одинаковые! Никакого индивидуального стиля, никаких отличительных черт… — Тот парень с Хараватата, которого мы в толпе видели. У вас ещё философия... — Нет! — Кавех сказал это так громко, что Тигнари прижал уши к голове, чтобы не оглохнуть. — Пошли отсюда! Быстрее, говорю, пошли, чего ты встал! — Да ладно! — Тигнари ухмыльнулся. — Он ведь тебе понра… — Замолчи! Тигнари снова пришлось прижать уши, но он остался доволен с собой. Кавех точно не всё рассказал, но ему уже удалось его раскусить. Аль-Хайтам усилием воли подавлял в себе гнев. Ужасное, ноющее чувство отчаяния в центре груди, мешающее дышать, совсем не походило на привычную клокочущую ярость в битве, но не могло же оно быть чем-то ещё, возможно, и вовсе никак не связанным со злостью? Нужно всего лишь дышать медленно, чтобы подавить рвущиеся наружу эмоции. Сначала вдох, задержать дыхание, выдох, задержать дыхание, вдох… — Ты, кажется, готовишь что-то страшное, — Кавех невесело усмехнулся и отвел взгляд. — Ну, этого стоило ожидать. Аль-Хайтам отвлёкся от разговора, и теперь старался спрятать растерянность, когда смотрел в лицо напротив. — Ну, за побег. Раньше ты всегда… — Нет, — Аль-Хайтам вздрогнул и закрыл глаза, всего на секунду, чтобы картинки перестали мелькать перед глазами. Раньше он был…Слишком жестоким. Если бы он только мог просто вернуться в прошлое и остановить самого себя… — Знаешь, я правда не хотел делать это силой. Ты не оставил мне выбора. Есть вещи, за которые он себя уже никогда не простит. — Танцуй дальше. Если бы он только мог вернуться, возможно, всё сложилось бы иначе. Он бы смог всё исправить ещё тогда, в годы учёбы. Он бы познакомился с Кавехом не так глупо, разговаривал бы с ним мягче и, возможно… Возможно, это он бы оказался тем утром в пустом классе правого крыла, куда он обычно ходил посидеть в тишине. Аль-Хайтам осознал, что его пальцы похолодели, когда он не смог сразу ухватиться за ножку кубка. Своё же дыхание казалось слишком шумным. Аль-Хайтам прятался за стеной. Мягкие влажные звуки говорили сами за себя, но он хотел убедиться лично. Он просто посмотрит и ничего не скажет, посмотрит и уйдёт так быстро, как только сможет. Кавех сидел на одной из парт в пустой, пыльной аудитории. Окна были занавешены, но лучики света проникали сквозь щели, оставляя полосы на красивом лице Кавеха. Поцелуи, совсем медленные и тихие, смотрелись так правильно в свете этих нескольких утренних лучей, что Аль-Хайтаму хотелось взвыть от несправедливости. Ещё больше он разозлился, когда услышал тихое, ровное урчание и увидел, как слегка подрагивают длинные уши и хвост. — Сними вуаль. — Нет, — просто ответил Кавех, продолжая свои неловкие движения, которые всё равно почему-то тянули к себе. Центром этого огромного многовекового зала сейчас был не король на своём троне, а красная ткань и бледная кожа, обнаженные ступни и светлые волосы, такие, каких не бывает у жителей пустыни. Совершенная красота. — Сними. — Если так хочешь, сделай это сам. Когда Кавех кружился на месте, подол юбки приподнимался. Его глаза были прикрыты, и, как Аль-Хайтам не старался, поймать взгляд, устремлённый в пол, не получалось. Кавех стал двигаться решительнее, очевидно осознавая, какое влияние оказывает. Король решил, что ему хватило мучений. Он неспешно поднялся и спустился с прежнем изяществом, но всё его тело дрожало от возбуждения. Аль-Хайтам был рад, что умеет так строго держаться. На Кавеха хотелось наброситься прямо сейчас, и Аль-Хайтам знал, что его желания чувствуют. Воздух вокруг становился тяжелее, и пространство будто сузилось до них двоих, в центре этого безликого тронного зала. Одно движение руки, и вуаль опустилась на пол. Аль-Хайтам знал это лицо, кажется, наизусть, но каждый раз, когда он смотрел на Кавеха, он словно видел его впервые и влюблялся заново. Аль-Хайтам протянул ладонь в молчаливой просьбе. Приглашение. Одна секунда — и он уже нежно держит холодную руку Кавеха. Аль-Хайтам тоже не умел танцевать. Это не было тем занятием, на которое стоит тратить время будущему правителю. Было здесь лишь одно но — сражался он восхитительно. Грации в бою ему всегда было не занимать, а хорошее битва тоже своего рода танец, так? Руки Кавеха не были нежными. Мозоли на пальцах не проходили, потому что чертить и что-то рисовать он не прекращал. Аль-Хайтам уже давно не просматривал каждую работу, отказываясь признаваться самому себе в том, что надеется увидеть свой портрет. Он ощущал, как подрагивают чужие пальцы, и сжал ладонь крепче. Они двигались медленно. Кавеха обнимала за талию одна рука, и вела вторая. Аль-Хайтам хотел совсем немногого. Всего пару кругов по этому залу, всего несколько минут. Даже то, что один раз он практически споткнулся из-за ног Кавеха, никак не омрачило его впечатления. Никакое вино не пьянит так, как этот человек, слившийся с ним в танце. Жар двух тел объединяется, чтобы стать единым. Это так похоже на любовь. Сердце короля трепетало, стараясь навсегда запомнить этот миг. В один из тех утренних часов, когда он прижимал Кавеха к своей груди и рассматривал нарисованные им картины на стене, на заднем плане одной, внутри беседки в саду, он случайно заметил фигуру с серыми волосами, читающую книгу. Аль-Хайтам знал, что даже если спросит прямо, над ним просто посмеются. Почему бы не оставить всё, как есть? Если уж по-другому жизнь не смогла сложиться. Король подвёл Кавеха к трону. Тот осторожно высвободил руку, которую больше не сжимали, и остался стоять на месте. Аль-Хайтам только вздохнул, сел на своё законное место и похлопал по колену, приглашая. Он, наконец, ощутил вес тела на своих коленях. Усталости после такого пресного, серого дня будто и не было никогда. Это обычно называли вторым дыханием. Жар захватывал все тело, концентрируясь внизу живота. Оставаться в штанах было больно физически, и поэтому он сразу их стянул. На лице Кавеха на секунду промелькнула паника, но Аль-Хайтам не позволил ей разрастись. Подушечками пальцев пробежался по плечам, погладил живот ладонями, отметив трепет, и перешёл к бедрам. Сначала внешняя часть, почти невесомо, так, чтобы Кавех сам тянулся к прикосновениям, желая ощущать их лучше. Аль-Хайтам щедро разрешил ему, но теперь уже его руки легли на внутреннюю часть. Кавех закусил нижнюю губу. Он определённо доволен. Вряд ли король хотя бы раз сможет услышать подтверждение своим мыслям, но он успел понять, что именно заводило Кавеха сильнее всего и пользовался этим. Рука дрожала, когда король доставал масло и щедро выливал его на свои пальцы. Он делал это бесчисленное количество раз, но ему никогда не наскучивало. Аль-Хайтам знал, что никогда не женится. Всё ещё контролируя силу, он осторожно вошёл пальцами, разводя их ножницами. Кавех нетерпеливо ерзал и старался насадить себя на пальцы грубее, но Аль-Хайтам крепко удерживал его на месте, чтобы ритм был таким, как хочет он. Продлить этот момент ещё немного, позволить сполна насладиться сладостью предвкушения, разрешить прожить свою фантазию: всё это Аль-Хайтам позволил себе сегодня. Пусть эта ночь станет его подарком на день коронации. Кавех тяжело дышал, приоткрыв губы. Его руки обвили широкую спину, в этот раз даже без прямой просьбы. Аль-Хайтам чувствовал тепло чужих ладоней через ткань и жалел, что не додумался раздеться. Кавех всегда цеплялся за его спину и оставлял тонкие полосы от ногтей на лопатках. Однажды Аль-Хайтам увидел отражение своей спины в зеркале, и забыть уже не смог. Доказательство их близости не только на коже Кавеха, но и на нём самом. Аль-Хайтам, не переставая смотреть в лицо напротив, приставил член ко входу. Глаза Кавех всегда закрывал. Это единственное, о чём он всегда просил, поэтому Аль-Хайтам решил ему не запрещать. Хотелось, конечно, страшно хотелось видеть, как глаза Кавеха закатываются, когда в него входит член, когда внутри него грубо двигаются и когда в него кончают, но Аль-Хайтам всё равно позволял ему закрыть веки и отстраниться от реальности. Возможно, он просто представлял себя с кем-то другим? Об этом королю думать не нравилось. Притворяться, что Кавех любит его, Аль-Хайтаму было куда приятнее. Тянуть больше не было сил. Аль-Хайтам сомневался, что сможет продержаться долго. Он крепче схватился за бёдра, так, чтобы точно остались новые синяки в форме его пальцев, в дополнение к почти потерявшим цвет старым. Одним плавным движением Аль-Хайтам вошёл до конца, и с облегчением выдохнул. Ощущение горячей плоти, так хорошо сжимающей его, плавили разум. Сведённые над переносицей брови и низкий стон, сорвавшийся с губ Кавеха, только разжигали внутренний пожар. Темп Аль-Хайтам всегда задавал быстрый и безжалостный, и сейчас себе не изменял. Он выходил так, чтобы внутри оставалась только головка, а затем снова насаживал до конца. Это тело так идеально ему подходило, будто было создано только для него. Аль-Хайтам усыпал кожу поцелуями, иногда прикусывая, но сразу же зализывая языком, извиняясь. — Мед…леннее, — выдохнул Кавех в чужую шею, удобно устроив голову на крепком плече. Волосы легко щекотали щёку. Аль-Хайтам знал, что делает всё правильно. Член Кавеха стоял и истекал смазкой, прижимаясь к животу. Темп стал чуть более щадящим, но толчки стали сильнее, жестче. По виску стекала капелька пота. Кавех тихо вскрикнул и вцепился в плечи Аль-Хайтама. Король хмыкнул, и теперь уже при каждом движении попадал в простату, вырывая из горла Кавеха стоны, заглушенные тканью его мантии. — Сам, — прошептал Аль-Хайтам, касаясь губами нежной кожи уха Кавеха. Тот весь вздрогнул и промычал что-то, похожее на согласие. Теперь он сам приподнимался и опускался, опираясь на Аль-Хайтама и почти не снимая себя с члена, пока ему дрочили. Хватило всего пару движений кулака Аль-Хайтама, и Кавех кончил, запачкав своей живот и одежду. Аль-Хайтам вновь ускорился, прекрасно зная, что после оргазма тело ощущало всё ещё ярче. Кавех скулил от переизбытка ощущений, балансирующих на грани между удовольствием и болью. Эти звуки, которые королю так редко позволяли слышать, довели его до предела. Перед глазами на секунду потемнело, и всё тело прошибло глубокое, чистое удовольствие. Аль-Хайтам вдохнул через рот, чтобы вернуть себе контроль над поступающим кислородом. Он забывал дышать, и теперь голова приятно кружилась. Он гладил Кавеха по волосам, стараясь игнорировать то, как он сжимался, когда ладонь в очередной раз проводила по макушке. Аль-Хайтам нежно массировал кожу пальцами, стараясь расслабить, но понимал, что у него вряд ли что-то получится. Он всё ещё не вытащил свой член. Ещё совсем немного продлить это тепло ему никто не запретит. — Вот так, — Тигнари медленно отстранился. — Ты врунишка! Всё ты умеешь, придурок. Признайся, что просто хотел меня поцеловать. — Ты… Мурлыкаешь? — Кавех хлопал ресницами и не знал, куда деть руки, когда опираться о парту было уже ни к чему. Он не видел себя в зеркало, но не сомневался, что его лицо сейчас пылает. — И никогда мне об этом не говорил?! — Ты никогда и не спрашивал, — Тигнари пожал плечами, и его уши немного дернулись. — Там кто-то шумел в коридоре… — Здесь твой точно не ходит, не волнуйся, — Кавех подмигнул, — уверен, если ты так помурлычешь, пока он тебя на прощание обнимает, тебя уже не отпустят. — Ты! — Тигнари фыркнул. — Я не нравлюсь Сайно. И он мне, кстати, тоже. Так что прекращай… — Да ну! — Кавех прыснул со смеху. — Он с тебя глаз не сводит! А я ведь его бешу, да? Я знал! Какой ревнивый он у тебя. А ещё со мной тут целуешься... Ай-ай-ай. — Эй! Кто-то слёзно умолял меня научить, чтобы не опозориться! Кавех уже почти получил ухом в лоб, но успел увернуться. — И вообще! Кто бы мне это говорил! Слабо позвать сюда Аль-Хайтама вместо меня? — Возьму и позову! — Когда? Вы за эти годы сколько раз нормально разговаривали? Ещё немного, и я возьму дело в свои руки. А то не успеешь! Этот умник может и раньше нас выпуститься. Вот прямо сейчас пойду и найду его! — Только попробуй! — Попробую, — Тигнари игриво подмигнул и помахал ладонью, выбега из класса и сворачивая за угол. — Эй! А ну! Я серьёзно! Кавех, улыбаясь, бежал за Тигнари по пустому коридору. Однажды он будет достаточно смел, чтобы позвать этого странного парня, о котором он так мало знает, на свидание.