Имя изменено

*** Марат курил, качаясь на ржавой качельке перед домом Рудаковых. Бабки на лавочке у подъезда его не знали, а потому продолжали громко и со смаком обсуждать его брата, сноху и их детей. — Он как с Афгана пришёл, так она им и воспользовалась, наглая. Омежка бедненький, у него как с организма повымывалось всё чем их там в армии пичкают, его течкою накрыло. В больничку лёг, а там Натаха наша. Ходила всё скромница вроде, а тут увидела парнишку красивого и накинулась, как орлица на ягнёнка. Губа не дура, самого породистого себе выбрала, ассортимент у ей там поди в СМП был, омег-то течных сколько привозят… До сих пор каждый месяц кроватью в стенку мне стучат, ни стыда ни совести! Постеснялись бы при детях… — Да не при детях они, их бабка забирает, мать евонная. — Не мать, а мачеха! Мне Лиля рассказывала, что не родная ему женщина эта. — Родная-то она может и не родная, а всё одного поля ягоды — образования ноль, только сядут альфе на шею, и знай погоняют. У Марата было своё мнение насчёт того кто у кого на шее сидел. Вот ведь печаль-тоска когда тебе и готовят, и обстирывают, и дома прибираются! Он поступил в Москву и уже восьмой год как жил отдельно, мог и жратвы сварганить, и носки заштопать, научился сам и безо всякой омеги управлялся. Воспоминание об Айгуль больно резануло старую, почти зажившую рану. Нет, Марат и её б не заставил полы намывать и всё такое прочее, сам бы делал. Её дело музыка. Была бы. — У Дилярки той только и было, что сын да пасынок, двое, — продолжала одна из бабок. — А Вовка-матрёшка пятерых нарожал, и всё никак с Наташкой остановится не могут, ироды. Дети носятся, орут, спасу от них нет! Я ему — «прекратил бы ты нищету плодить», а он мне что? «В тесноте, да не в обиде, ЛюдмилПална». — Тож мне нищета, есть у них деньги, да ещё какие. Наталка бандитов лечит в кабинете этом своём частном. У ней и двери-то со стороны улицы нет, с подворотни только, втихую чтоб. Кабы не спиногрызы их, сейчас уже в соболях бы ходила и в золоте… По правде говоря, подход четы Рудаковых к размножению Марату тоже был не близок и не совсем понятен. Максимум, что Вова на этот счёт выдал — поминутно беременный и с висящими на нём со всех сторон детьми он не мог крутить в голове ни мысли об Афгане, ни сожаления о своём провале как старшего группировки. Как родивший омега он пользовался на районе неприкосновенностью, а из-за количества отпрысков, кажется, даже и особого рода авторитетом. Впрочем, в холодном расчёте его сложно было заподозрить — малых своих он обожал, искренне рад был возиться с ними и даже не подбухивал втихую, как это нередко случалось с невпопад забеременевшими. Марату это было по-своему выгодно — родители не доставали его с расспросами когда наконец он женится. Вопрос когда ж они дождутся внуков в их положении задавать было вообще грешно, и отлично, потому что Марат никого не хотел. Он, получается, был однолюб. Даже хотел фильм снять о своей любви. Настоящий, красивый и страшный. Только не знал как актрису бы искал на роль Айгуль. Все ему казались не такими, неправильными, недостаточными. На режиссёра он не поступил, на сценарном над его грамматикой тоже только посмеялись, даже не попытавшись вникнуть в сюжет его сочинения. Зато на оператора взяли без особых проблем. Подрабатывать он начал ещё когда ещё даже второй курс не закончил, дела быстро пошли в гору. Сообразительный, непьющий, сконцентрированный на деле — его легко брали в хорошие команды. Снимал рекламу и развлекательные передачи для ТВ. С новостниками работал неохотно, от бесконечных репортажей про разборки между бандами его тошнило. Вот «Зов джунглей» — отличное место. Отец хоть и считал, что это несерьёзно, сказать сыну ехать снимать в Чечню у него всё же язык не поворачивался. Так или иначе, Марат был теперь профессионал с образованием, Вовка был идеальная мамаша. Такие они у папы два сыночка — альфа и омега, ну идиллия ведь, не на что их родителям было жаловаться. Ну подумаешь, в невесткиной клинике братки золотые зубы вставляют. И старшего сына матрёшкой прозвали. И младший приехал только когда мать на свое пятидесятилетие позвала, а до того старался и носа не казать в родную гавань. К отцу, кстати, он и на круглую дату бы не приехал, и на квадратную. Застолья отца Марат ненавидел всей душой. — Бабуль, а можно мы Алсу к тебе на день рожденья пригласим? — раздался звонкий детский голос из-за угла дома. — Так, ну-ка не наглейте тут, это не детский праздник. — Ой, Вов, да мне разве сложно ж… И им веселей будет, и Вахиту сам знаешь как нелегко, хоть на вечер девчонка сходит развлечётся как-никак, мы детям комнату отведём… — Ой, дядь Марат! — взвизгнула белокурая девчонка и кинулась обнимать его, за ней бросились ещё двое. — Привет, малая. Здорово, мелкие. Как сами? Он как-то не думал, что племянники вообще будут узнавать его в лицо. Так-то приехал в Казань впервые с их рождения, но, наверное, бабушка показывала им фото. Крёстным старшей девочки был Жёлтый. Как оказалось, двоюродный брат Наташи. Жёлтый же крышевал Наташин «Медкабинет 24/7». Жёлтый иногда на своей машине возил Рудаковых с детьми на дачу отдыхать. Принять это Марату было сложно. Головой он всё понимал, а перед глазами раз за разом вставал тот вечер, когда на разборке он, молодой и глупый, раскрыл альфа-феромоны, в отчаянии пытаясь напугать домбытовских хоть чем-то. Жёлтый на это лишь усмехнулся и раскрыл свои. Он был сильнее. Гораздо сильнее как альфа, и это стало спусковым механизмом для Вовы, только слезшего с армейского глушащего омежью сущность пайка. До сих пор было стыдно вспоминать, как брат среагировал на доминанту альфы, как у него сорвало резьбу напрочь, как он стелился и умолял. Один бог знает, как Жёлтый устоял и не взял его прямо там на месте. Отогнал своих говнюков, схватил Вовку в охапку и отвёз в поликлинику. От мощных феромонов этого семейства, впрочем, Вова Адидас так никуда и не делся — и вот теперь он Вова Матрёшка, Вова-Наташкин-муж. — Здрасьте, Людмила Павловна, здрасьте, Зейнаб Ильшатовна, Татьян Азатовна, добрый день. Это брат мой, Маратка, из Москвы приехал. Дети принялись нестройно здороваться тоже, но по лицам их видно было, что лицемерить они пока не научились и бабкам были не особо рады. — Маат снимает кино, на камеу! — гордо заявил один из племяшей. Это или Женя, или Саша — они погодки, ужасно похожи. Марат их путал, если честно. Видел раньше только на фотках, что мать присылала. — Идёмте в квартиру уже, — поторопил Вова. Марат помог ему поднять на этаж коляску с младшей девочкой. — Людмила Пална говорит, что мы все у тебя не от папы, а от дядь Вадима дети, — задумчиво сказала вдруг старшая, Леночка, глядя как Вова возится с ключом. — Вот так да, — совершенно не удивился Вова. — А ты сама как думаешь? — Нет, я от пап Наташи, я касивый как она! — заявил то ли Женя, то ли Саша. — А я от дядь Вадима, я сийный! — тут же встрял то ли Саша, то ли Женя. — Да вы вообще одинаковые, — раздражённо ответила Леночка. — Был бы из вас умным хоть кто-нибудь. — Ну и соседи тут, — вздохнула Диляра, — наговорить такого детям. — Как и везде, — Вова пожал плечами, — Наташ, встречай делегацию! — Я кормлю, — донеслось из кухни, — вы руки мойте и идёмте все ко мне, будем чай пить. Наташа сидела с самым крошечным (вспомнить бы, как его звали), кормила грудью. Есть всё-таки плюсы в альфах-женщинах. Жёлтый, как говорили, потому такой здоровый лось и вырос, что его тоже и омега-отец, и альфа-мать выкормили. Хотя вот и у Кащея тоже так было, да только толку ноль, ибо оба родителя алкаши. Хер пойми как тот вообще в детстве выжил. До вечера сидели обсуждали меню на юбилей, Марат даже научился всех детей различать. Старший из погодок, кстати, не Женя оказался, а Сеня. Вова с Дилярой пошли делать ревизию имеющейся посуды. Мелким, естественно, сразу стало интересно посмотреть красивые тарелки из серванта — мамВовино приданое. Всё было не так уж плохо, подумал Марат, чуть покручивая карусельку погремушек над маленькой Тонечкой. — Ты знаешь, что стало с Кащеем? — спросил он у Наташи. — Оказался не бессмертный, — ответила она неожиданно холодно, глядя почему-то в сторону. — И никто, кто посмеет вредить моему омеге, долго не проживёт. — Говорят, крыша у вас хорошая. — Я и без крыши справилась, — Наташа наконец посмотрела в глаза, — Я альфа, если ты забыл. Четырёхмесячный Лёнька мирно дремал у неё на руках, говорила она мягко и спокойно, но Марату всё равно стало не по себе. — Кащей слух пустил, что Вове с таким гормональным фоном в пору только на панель идти… что ему во много раз больше нужно, чем обычной омеге… Его подкарауливать пытались черти всякие, кому даже родившего трогать закон не писан. Что ж, больше не пытаются. — А милиция? — Меня бережёт, — усмехнулась Наташа. — Больно-то им надо расследовать такого персонажа. Спички кончаются. Будь добр, сгоняй в киоск пока не стемнело? *** — Ну здравствуй, Адидас-младший, — сказал продавец в киоске, лица которого было даже толком не разглядеть за стеклом и товарами. — Покуришь со мной? Голос его, однако, Марат узнал сразу же. — Зима? — напрягся он. — Кончился Зима, я теперь просто Вахит из круглосуточного. Зла на тебя не держу, не подумай. Я, в отличие от пацанов, даже и не присел по твоей милости. — Как? — Видишь ли, меня незадолго до всего на течку пробило, — Зима с наслаждением затянулся сигаретой, — А Турбо до течной омеги большую несдержанность имел, даже до такой как я. Так что к моменту как нас накрыли, я уже полтора месяца как в положении ходил. Меня судить — а я им козырь на стол. Все на нары, я в роддом. — А ты хотел этого ребёнка? — Хотел. Моя мать меня одна без альфы подняла, и я вычистку делать не стал. Хотя Валерка предлагал, но пошёл он нахуй, папашка. Почему, хочешь спросить, да? Во-первых, хуёво стало в Универсаме. А адекватных способов свалить из группировки не так уж много, ты в курсе. Во-вторых, Маратик, я, в отличие от Вовки твоего, просто урод. Кто на меня ещё позарится, когда ещё был бы шанс родить — хуй знает. А так теперь дочка у меня, Алсу. Стараюсь для неё как могу, работаю вот потихонечку, не жалею ни о чём. Он открыл потасканный старый бумажник и показал фото. Со снимка смотрела восьмилетняя копия Турбо — те же щёки с ямочками, светлые глаза, каштановые кудряшки. Гусарский костюмчик, в каких почему-то принято было фотографировать детей на память. Марат смотрел на девочку, которую он даже не знал, и старался заглушить в себе иррациональную неприязнь. Воспоминания с того дня когда его отшили были всё ещё удивительно яркими. Он заставил себя выдохнуть. Все сказанные тогда слова Валерки Туркина на самом деле были и не его даже, а всего лишь словами пацанского мира, пожирающего самоё себя. — Где сейчас Турбо? — Отсидел три года, вышел. Через полгода его на разборках подстрелили, хромой теперь. Пытался в бизнес какой-то, прогорел и подался в итоге на юга. Поёт по вечерам в кафешке в Адлере и охмуряет омег-туристов. Иногда чё-то дочке шлёт, гостинцы, так, по мелочи. Помогает типа. Я на алименты даже не подавал. — Здоровьичка ему, — вполне искренне пожелал Марат. Туркин, в конце концов, открыл ему глаза на реальность. Стоило быть ему благодарным за урок. — А ты здесь какими судьбами? — Мать навестить. Юбилей пятьдесят лет, просила приехать. Она, знаешь, почти никогда ничего не просит, обычно сама звонит, пишет письма, интересуется что со мной и как, но не давит никогда. Посылки отправляет, передаёт с оказией. Если бы к отцу — так не поехал бы, честно, чёрт бы с ним. Но мама это другое. — Леночка хочет Алсу на бабушкин день рождения позвать. Странно конечно — но правду сказать, Диляра нам помогала много. Даже больше моей мамы, моя-то всё работает и работает, да в ночную. Решила вот жакетик связать, чтоб малая не с пустыми руками на праздник шла, а с подарком как-никак. Ладно, чего я всё про нас да про нас. О Москве давай расскажи. И они поболтали доброжелательно, будто и не было предательства в обе стороны, будто Универсам не отшил Марата, а Марат не сдал Универсам, будто они, хер знает, типа просто учились в одной школе. Суворов рассказывал о своей жизни честно и без прикрас, он знал, что перед Зимой можно не выёбываться. Только не сказал, что фильм хотел снять про них всех. Глупо это как-то сейчас казалось. Просто сказал, что однажды хотел бы сделать кино по собственному сценарию. — Знаешь, — неожиданно сказал Зима, — я думаю, жизнь лучший сценарист. Я часто думал, как поступил бы на твоём месте, и наверное… Как вас, альф, понять? Одни бросят, глазом не моргнув, другие весь мир сожгут в синем пламени, если кто их омегу тронет. Да и вы в нас нихуя не понимаете. Кащей вон всё размусоливал, что Вова блядью станет, а тот мать семейства теперь. А кого образцовой омегой считали, тот наоборот на панель пошёл. — О ком ты? — спросил Марат, уже сам всё понимая. — Ты знаешь о ком я. У вокзала работает, если хочешь увидеть. *** Уложили детей спать, Марат проводил мать до дома и уехал, сославшись на необходимость встретиться со старым знакомым. — Осторожно с ним, — сказала мама, слишком уж легко догадавшись, о ком речь, — там у них контингент такой, привокзальный… Вот что называется добрая слава пластом лежит, а дурная по свету бежит. Марат увидел Пальто сразу же, ещё только выйдя из трамвая на другой стороне улицы. Тот остался таким же стройным, и лицо его было такое же симпатичное, только шмотки… Господи, пиздец. Андрей стоял в лаковых полуботинках на каблуках, в псевдо-кожаных лосинах и сверху маленьком, не по погоде топике и искусственной неоново-зелёной шубе, из-за которой, собственно, его и было видно за километр. Волосы сверкали в свете фонаря, явно намазанные каким-то гелем с блёстками. Он курил в компании троих таких же разодетых, всё тем же дурацким мальчишечьим движением поднося сигарету ко рту. Выдыхал дым, прикладывался к плоской фляге, которую доставал из внутреннего кармана шубы, пинал от нечего делать бордюр. Внезапно их последний разговор и вся обида, которая была у Марата на Андрея, улетучились из памяти. Хотелось просто взять его за руку, отвести домой к маме, умыть и велеть ложиться спать — настолько это всё было нелепо и искусственно, будто дешёвая социальная реклама о вреде алкоголя или наркотиков. Зачем Суворов сюда приехал? Он даже никогда не спал с проститутками. Он вообще ни с кем не спал. Отшибло, словно целибат принял. Посмотреть? Всё, посмотрел. Поговорить? Можно, но совершенно бесполезно. Почувствовать отвращение? Получить по ебалу ещё раз восемь лет спустя? Истерзать себя мыслью о том, кем могла бы стать Айгуль, не решись она покончить с собой? Это всё сломанные жизнью люди, и не все из них, Марат был уверен, сломали свою жизнь сами. Какой-то голос внутри него кричал, доказывая отчаянно сам себе, что он не допустил бы, он спас бы, спрятал бы ото всех, закрыл бы собой от мира. Другой голос, холодный и чёрствый, говорил «но она бы тебя не простила бы всё равно, и была бы права» — и фраза эта звучала как приговор. Забывшись в своих размышлениях, он не заметил, что его заметили. Парнишка-омега в красном кожаном плаще, круглолицый и большеглазый, перебежал дорогу прямо к Марату и назвал какое-то число. — Что? — Минет, — терпеливо пояснил парень, и снова назвал сумму. Ах да, это цена. — Андрея позови. — Кого? — Как того в зелёной шубе звать? — Бэмби. Марат закатил глаза. — Зови, говорю. — Да что ж вы все на него западаете, — пробормотал омега, но не стал говниться, перебежал дорогу обратно и указал Андрею на гостя. На клиента, бля. Несмотря на поздний час, Пальто через проезжую часть не бегал — пошёл по зебре и только на зелёный свет. Он тоже назвал сумму вместо здрасьте. Марат молчал. — Ну? — поторопил Андрей. Будто ему прям было куда торопиться. Смотрел вроде в лицо, а не узнавал. И взгляд такой странный был — вроде бы он здесь, а сознание не пойми где витало. — Твой коллега просил меньше. — Он слабо сосё… ты? Ты? Андрей рассмеялся громко, пошло и некрасиво. — Ебать-колотить, какие люди. Слышь, пёзды, это я из-за него четвертак отсидел! — крикнул он своим через дорогу. — Я предупреждал тебя, — напомнил Марат. — Спасибо, о благодетель мой. Пошли, что. — Куда? — В мотель, трахаться. — Ты так уверен, что у меня есть деньги? Деньги были. Желания не было. — Ну ты же наверняка подготовился. Если меня не ебать, а просто посмотреть, то унижение будет неполным. — Я не хочу тебя унижать. Андрей устало сжал пальцами переносицу. — Окей. Окей, бля. Я типа тебе поверил. Ты благородный, ты пришёл меня спасти, правда? Сейчас ты отстегнёшь килолям валютой моему сутенёру, увезёшь меня в Москву, снимешь в кино и я стану суперзвездой. И будем мы жить долго и счастливо. — Что ты несёшь? — А ты мне прямо скажи. Чё те надо, чё надо, может дам, может дам чё ты хо-ооошь? — пропел Васильев. На них начали оглядываться. — Пошли. Устроил тут ебаный цирк. — А ты драму больше любишь, да? — Андрей семенил рядом, стараясь не навернуться со своих каблучищ. — Трагедию? — Как твоя сестра? — Ой, Маратик, ты уссышься — хочет в школу МВД поступать! А меня вот знать не желает, и денег от меня не берёт. Но это ничего, не надолго ей позор этот. Шлюхи долго не живут, прирежут меня рано или поздно. Жаль, я мог бы быть полезным. Хороший информатор был бы. Могу лечь под кого надо. И под кого не надо тоже могу, вот сейчас, например. Послать бы тебя нахуй — да не можется мне. Он говорил быстро, сам посмеиваясь мыслям, которые казались ему остроумными, докуривал на ходу. На запястьях у него были синяки и ссадины, будто от грубой верёвки. — Здаров, Бэмби, — сказал дородный мужчина на ресепшне мотеля, почти один-в-один похожий на того парня, что первым подошёл к Марату. — Что, как оно? — Бонжур мадам, поздравьте, москвича заловил. — Это он твой сутернёр? — спросил Марат шёпотом. Андрей кивнул. — Нам как обычно. Они поднялись в номер. — Как ты к нему попал? — Захуя те история моей жизни? Фильм про меня снять хочешь, господин режиссёр? — Я всего лишь оператор. — Тю, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, — абсолютно точно разгадал положение вещей Пальто. Интеллект свой он так и не растерял, только адекватность, видимо. — Да с сыном его вместе срок мотали, вот и вся история. Андрей скинул шубу, перестал, наконец, мельтешить, и внимательно посмотрел Марату в лицо. — В одном ваш батя-долбоёб в этой жизни не ошибся — омег себе красивых выбирал. И оба сына как с картинки, с такими-то генами. Жаль только мозги вам папкины достались. Это было не обидно. Это правда была, в общем-то. Андрей вот тоже на мать похож — видно было, что крыша у него отъезжала потихоньку. Хотя как можно было бы сохранить здравый ум в его положении? Марат и сам не знал. — А я тебе нравлюсь? Я красивый для тебя? — В этом всём — нет, — честно ответил Марат. — Тогда я сниму, — прошептал Андрей, — я надену для тебя что угодно, хоть пионерский галстук в котором я был, когда мы впервые встретились. А завтра он снова натянет эту попугайскую дрянь и выйдет на панель. Марату не хотелось трогать залитые лаком волосы, но просить старого друга умыться и стать фальшивой копией того кем он был когда-то было ещё страшнее. Привыкший продумывать художественные планы и красивую картинку, он легко представил нынешнего Андрея в школьной форме и в том самом пальто. Призрак. Это был бы призрак. — Просто умойся, — попросил он. Бэмби кивнул и молча двинул в уборную — превращаться в Андрея Васильева. Такой вот оборотень наоборот. Дверь он не закрыл, весь процесс превращения было видно. Снял шмотки, намылил голову, смыл над раковиной, намылил снова, снова смыл. Марат успел забыть про родинки у него на спине. Так вот откуда новое погоняло. Кто это придумал? Кого возбуждало трахать невинного оленёнка, связав его веревками по рукам и ногам? Оленёнок отсидел четвёрку, услужливо напомнил какой-то голос в голове, напоминавший мерзковатые интонации покойного Кащея. Это ты его совратил, подсказал голос. Ты свёл его на кривую дорожку. До тебя Андрюша был приличным мальчиком, играл на пианине и любил маму. — Что с твоей матерью? — спросил Марат. — Сбросилась с моста на рельсы, — очень спокойно ответил Андрей. — Семь лет назад. Отмучилась. Марат дёрнулся. — Захуя я в него влюбился? — спросил Андрей у своего отражения. — Когда понял, что ему та девочка даже мёртвая дороже всех пацанов, думал, отпустило. Но нет. Он помолчал немного. — Я, вообще-то, тоже жить не хочу. Незачем, абсолютно незачем. Нихуя у меня нет кроме моего позора. Вот ведь прикол будет, если щас с ним пересплю и тоже в окно выйду. Сделаю пацану послужной список. — Охуел? — Марат вскочил и с силой метнул в бывшего друга его же металлической фляжкой. Промахнулся — она попала в зеркало на стене. То треснуло, но не разлетелось. Андрей отшатнулся, будто выйдя из транса, но сразу же снова уставился на свое отражение в разбитом стекле. Скорчил рожу, потом улыбнулся клоунски, широко и неестественно. — На твоё счастье, Маратик, я последнее ссыкло. Кишка тонка себя убить, но и человеком стать — тоже. Не будет здесь раскаяния Марии Магдалены. Иди снимай своё красивое кино. Тут у нас только дерьмовые сюжеты. — На, — Суворов достал из бумажника несколько купюр валютой и бросил на кровать. Цены на шлюх он не знал, но про наркоту был в целом в курсе. — Купи себе что-нибудь и упорись, полагаю, ты вполне по этой части. Хуш. Андрей развернулся, сполз по стенке на пол. И выпустил феромоны. Марат никогда не знал, чем Пальто пахнет в течке. Оказалось, дворовой сиренью. Чуть лучше, чем освежитель для толчка. Если бы так пахла Айгуль, Марат, конечно же, так бы не думал. Но этого о ней ему уже никогда не узнать. Запер дверь на ключ, спустился и положил его на ресепшн. — Альф туда не пускайте полчаса хотя бы, — бросил он хозяйке заведения. — А то попортят вам товар. Всего хорошего. Вышел, закурил. Сплюнул на тротуар. Какой же Марат стал чёрствый. Хладнокровный, ничем не проймёшь, даже таким признанием. Хотя… что он, не знал разве, что Пальто влюблён в него? Знал всегда, понимал в глубине души. Сам к нему чувствовал… что-то, да не то. — Сниму я фильм, Андрюш, не беспокойся! — крикнул он наверх, окнам мотеля. — Многосерийный даже! Обессмертить твоё ёбаное имя!