Забота о любимом

***

Чанбин жмурится так сильно, склоняет голову вниз и рвано дышит через нос, и все равно не издает звуков. Сынмин давит сильнее, так, что должно быть по-настоящему больно, но Чанбин пыхтит, а потом и хрипит, но все равно не говорит ни слова. Сынмин видит, как впиваются веревки в его сильные руки, как кожа вздувается между рисунками обвязанной бечевки, как она краснеет и воспаляется. За это Чанбин тоже получит наказание. Но это будет потом, за пределами этой комнаты, и Сынмин не будет частью этого. Зато сейчас он перебирает пальцами ноги, надавливая на чужую плоть, и Чанбин вдруг издает высокий звук, а потом сильно закусывает губу, пытаясь это прекратить. На самом деле, Сынмин не знает, почему он прячет свои звуки, почему до последнего старается сохранить молчание и тягостную тишину между ними. Сынмину вот она кажется тягостной. Именно поэтому он убирает ногу, переминается, дожидаясь, пока Чанбин вновь поднимает на него темный жаждущий взгляд и наступает ему на мошонку второй ногой. Очень холодной ногой, потому что он специально притащил из морозилки формочку для льда и все время стоял на ней. Чанбин выгибается вперед, гортанно низко стонет и дергает руками, словно забываясь и желая освободиться. Сынмин жадно наслаждается его отчаянием, его дергающимся кадыком и красными пятнами смущения на лице. Он разминает мошонку ступней, массирует круговыми движениями, выбивая наконец жалобный скулеж, а потом давит со всей силы, перенося весь свой вес на эту ногу. Чанбин заходится в беззвучном крике, упирается лбом ему в колено и натужно хрипит, а Сынмин лишь на секунду ослабляет давление и наступает с новой силой, заставляя Чанбина задрожать, буквально затрястись. Сынмин не знает ничего об этой боли. На самом деле, он даже не понимает, где ее предел. Но он жадно впивается в Чанбина взглядом, проходясь по яйцам всей ногой, перебирая пальчиками, поглаживая гладкой впадиной стопы, а потом давя пяткой. Сынмин опирается рукой о стену, дергает ногой и бьет Чанбина пяткой по мошонке, и тот скулит и тоже прижимается спиной к стене, запрокидывая голову и смотря Сынмину в глаза. О том, что это нестерпимо больно Сынмин знает, потому что в глазах Чанбина стоят молчаливые слезы. Он не заплачет. Еще нет. Сынмин отталкивается от стены, становится ровно, возвращает пальцы на мошонку, шевеля ими, и начинает перекатывать яички, надавливая и прижимая. Он прикладывает силу, двигается медленно, и Чанбин хрипит, весь напрягается, его шея краснеет, а веревки впиваются в кожу так сильно, что возможно еще немного и поранят ее до крови. Сынмин уже было напрягается от этой мысли, но его внимание отвлекают вздувшиеся вены на шее Чанбина. Тот хрипит, кусает губы, жмурится и кривится, давит стоны и всхлипы, трясет головой, будто желая согнать на глаза длинную непослушную челку. Сынмин фыркает. Ему нравится смотреть на отчаяние на чужом лице, поэтому волосы Чанбина разделены на пробор и уложены с таким количеством лака, что, если бы у него и была возможность в полную силу помахать головой, прическа все равно бы не растрепалась и челка глаза бы не закрыла. Сынмин ухмыляется, а потом жадно сглатывает слюну, отводя взгляд от лица Чанбина и касаясь его члена. Он стоит так крепко, раскачивается от движений Чанбина, прижимается к животу и пачкает его капельками смазки. Чужое возбуждение такое сильное, такое явное, что Сынмин не сдерживается и проводит ногой по стволу, а потом пытается пальцами сжать голову. Чанбин всхлипывает и мычит, а потом наконец стонет открыто, распахнув рот и подкатывая глаза. — Я же знаю, что тебе нравится, — не удерживается от комментария Сынмин, чувствуя свой голос будто чужим. Он слишком долго молчал и сам не ощущал собственного напряжения. А еще он знает, что еще немного и Чанбин сломается. Знает и поэтому надавливает на его яйца сводом стопы и раскачивает в стороны, сжимая, увеличивая амплитуду и прикладываемую силу. — Пожалуйста, — выдыхает Чанбин, и Сынмин тут же останавливается, смотрит на него внимательно и раздумывает, что делать дальше. Чанбин не просит остановиться, вовсе нет. Он может, но для этого ему нужно использовать совсем другие слова, которые он, впрочем, не говорил ни разу. Но его мольбы — это знак, что нужно перейти к следующей части, и если просьбу остановиться Сынмин выполнил бы беспрекословно, то вот о том, двинутся ли они дальше или нет, он может пораздумывать. И не согласиться. Он гладит Чанбина всей поверхностью стопы, наслаждается его прерывистым дыханием дожидается почти облегчения и спокойствия на чужом лице, а потом давит пальцами, совершая круговые движения, будто хочет вонзиться в него. Плоть под пальцами такая горячая, такая приятная на ощупь. Одновременно мягкая и твердая, Сынмин чувствует, как яички перекатывается от его прикосновения и сжимает одно пальцами со всей силы. Чанбин воет, слезы все же текут по его лицу, и это так красиво, так чертовски красиво, что Сынмин перестает себя контролировать, давит без оглядки, а сам жадно всматривается в чужую боль и мучение. Он видит тонкую струйку слюны, видит искусанные в кровь губы и мокрые глаза с полопавшимися капиллярами. Видит крепкое напряженное тело, полностью обнаженное, связанное и, кажется, такое беззащитное сейчас. Чанбин стонет открыто, больше не прячется, он больше не способен терпеть, он дергается с силой, будто хочет сорвать веревки, и Сынмин бы испугался, но знает, что это невозможно. Чанбин связан именно так, чтобы не было возможности их разорвать или развязать. Верхняя часть его тела обездвижена, и он может только дергать плечами и биться спиной о стену позади себя. Зато его ноги свободны абсолютно, но все, что он делает — это разводит бедра шире, выгибается, будто подставляясь. — Хороший такой, — едва слышно шепчет Сынмин, наконец отпуская его и видя тут же поникшую голову и тяжело вздымающуюся грудную клетку. Он присаживается перед Чанбином на корточки и касается мошонки кончиками пальцев. Теперь уже руки. Чанбин слабо дергается и пытается наконец свести ноги, но Сынмин давит на его бедро, толкая в сторону, и тихо говорит: — Не надо так делать. Он сжимает Чанбина, до боли, до чужого несдержанного вскрика, а потом бьет. Раз за разом, наблюдая, как дергается плоть, как поджимаются от возбуждения яички и как раз за разом капает смазкой член. Он может делать это долго. Но он знает, что Чанбин больше не попросит. Один раз — его максимум. Как далеко бы Сынмин ни заходил, что бы ни делал, Чанбин всегда срывается и просит. Но только один раз. Раньше Сынмину было интересно проверить его нервы и выдержку на прочность. Сейчас ему это не нужно. Он наслаждается, нанося один удар за другим, прислушиваясь к собственным ощущениям и скручивающемуся внутри возбуждению и лишь немного — к чужом тонкому скулежу. — Хороший, — повторяет Сынмин, останавливаясь, чтобы прикоснуться к члену, окольцевать его, натянуть и снова сдвинуть крайнюю плоть, собирая на самом кончике вязкую естественную смазку. — Пожалуйста… Сынмин пораженно замирает, но лишь на секунду, потому что знает, что собственные эмоции только все испортят. Он не должен их никак показывать и демонстрировать, поэтому он как можно медленнее и плавнее, будто бы давая самому себе время, поднимается на ноги и глядит на Чанбина сверху вниз. А Чанбин глядит вперед и не смотрит в глаза. Его лицо красное, опухшее и заплаканное. И очень-очень красивое. Сынмин представляет, как слизал бы выступившие капельки смазки с головки, как проследил языком все следы от веревок, собирая металлический вкус. А как потом коснулся бы лица, сцеловывал его слезы, лаская и даря утешение. Сынмин знает, что от него требуется совершенно не это. Он приближается, касается плеча Чанбина и осторожно помогает ему лечь, прямо на пол, лицом вверх, с все еще связанными за спиной руками. Сынмин знает, что это неудобно, но как будто бы для Чанбина в этом весь смысл — в боли и неудобстве. Первым делом Сынмин наступает на живот. Чанбин напрягается под ним, но Сынмин мягко улыбается и поглаживает его пяткой. Он еще не перенес весь вес на ногу, так что вряд ли это ощущается настоящей тяжестью. Сынмин поднимает взгляд и смотрит в ввинченный в стену турник. Он каждый раз молится на него, потому что на полном серьезе все еще боится искалечить Чанбина собой. Но пока он только водит ногой по животу, надавливает на лобок, не удерживается и касается пальчиками члена. Чанбин вздрагивает и слегка выгибается, и Сынмин вновь сжимает их на головке, и тот стонет. Благодарно, не вымученно. Сынмин все равно знает, что он жаждет другого. Сынмин хватается за турник, напрягается и наступает Чанбину на солнечное сплетение одной ногой, а второй отрывается от пола. Чанбин натужно хрипит, распахивает глаза и смотрит слепо, потерянно, а Сынмин, продолжая полувисеть-полустоять на нем, ставит вторую ногу ему на шею. Чанбин дергается, распахивает рот и тяжело дышит, и Сынмину кажется, что он сейчас снова это сделает. Сломается и попросит. В третий раз. Это был бы рекорд, сенсация, что-то невозможное между ними. Но Сынмин не заставляет его ломаться и, все еще упираясь одной ногой в солнечное сплетение, перебирает второй, пока его пальцы не оказываются рядом со ртом Чанбина. Он чувствует влажный горячий язык между ними. Он скользкий и юркий, и это на самом деле очень щекотно и немного странно, но приятно, и Сынмин впервые сам прикрывает глаза, отдаваясь чужой ласке. Чанбин вылизывает его ногу, втягивает пальцы в рот, ласкает между ними, лижет, сосет. Он тихо гудит, его звуки похожи на довольное мурчание, его кадык дергается под стопой Сынмина, слегка щекотя его. Чанбин хлюпает слюной, захлебывается, приподнимает голову, напрягаясь, чтобы взять в рот больше. Сынмин хватается второй рукой за турник, желая сделать Чанбину еще лучше. Он не совсем готов к этим акробатическим, на его взгляд, движениям, но он сжимает зубы и терпит, перенося как можно больше веса на руки, оставляя одну ногу в рту Чанбина, а второй ползя дальше и вновь надавливая тому на мошонку. Возможно, в этот раз он делает по-настоящему больно, он не знает, не может отследить. Сынмин с трудом дышит, пытаясь держаться и раздавить Чанбина полностью, и лишь ерзает ногой, создавая трение. Он хочет приласкать, подарить как можно больше удовольствия и удивленно таращится, когда от очередного слишком сильного нажатия, Чанбин замирает с его пальцами в рту и надрывно стонет, а потом мелко дрожит. Сынмин опускает голову вниз и видит, как из чужого члена толчками выходит сперма, одна порция за одной, скапливаясь возле пупка. Красный от прилившей крови, почти нетронутый член, дергается, истекает, а Чанбин высоко стонет и продолжает хаотично ласкать пальцы языком. Сынмин дает ему пару минут, а потом подтягивается, раскачивается и прыгает в сторону. Сейчас его работа и собственное удовольствие только начинаются. Он помогает Чанбину подняться и тяжело приваливает его к стене. Чанбин отводит взгляд в сторону, не смотрит в глаза и молчит. Он будет молчать еще несколько дней. Не будет подходить, не станет инициатором касаний. Он угасает на глазах, мрачнеет, и Сынмин почти уверен — он ничего не видит перед собой, его взгляд обращен в себя, в попытках принять случившееся. В который раз. Сынмин тянется за лежащими рядом ножницами и просто срезает веревку. Иногда состояние Чанбина позволяет аккуратно его развязать, а иногда от узлов, стягивающих воспаленную кожу, надо избавиться как можно быстрее. Сынмин орудует ножницами быстро, уже зная, где и как надо надрезать, чтобы управиться быстрее, осторожно снимает веревки, разглядывая красные следы под ними. Сегодня у него будет много работы. Он берет плед, укрывает им Чанбина и помогает подняться на ноги, а потом осторожно, медленно, шаг за шагом, ведет к кровати, так и поддерживая, помогает сначала сесть, а потом лечь. Чанбин не сопротивляется, покорно позволяя управлять своим телом. Сынмин раскрывает плед и идет за полотенцами и водой. Мочит одно из них и вытирает живот Чанбина от спермы. Потом берет новое, протирает все тело от пота и кое-где проступившей крови. Далее наносит антисептик на мелкие ранки, а потом заживляющий охлаждающий гель. Сынмин знает, что ближайшее время Чанбин будет ходить в толстовках, прикрывающих руки до запястий. Следы сойдут, но не быстро, так что ему придется прятаться. Сынмин аккуратно наносит мазь, ждет, пока она впитается и наносит новый слой, а потом еще один. Он знает, что нужно делать. Всегда знает. Закончив с самым важным, Сынмин вновь мочит полотенце и аккуратно вытирает лицо Чанбина, мягко массируя сквозь ткань и стараясь подарить немного нежности. Чанбин прикрывает глаза и медленно вертит головой, подставляясь под касания. Сынмин берет расческу с широкими зубчиками и проводит по волосам. Сейчас они мокрые от пота, все-таки запутавшиеся, и Чанбину надо просто помыть голову. Но Сынмин все равно не отказывает себе в удовольствии касаться его так. Он не старается прочесать волосы, а просто давит зубчиками на кожу головы, то там, то тут, вызывая тихое довольное сопение. Этот ритуал заботы, неспешный, по-своему чувственный, является любимой частью Сынмина. Все остальное он делает ради Чанбина, потому что тот хочет этого, но все, что случается с ними после — это для Сынмина. Это его драгоценные моменты тишины и единения. Сынмин уже хочет накрыть Чанбина одеялом и подлезть ему под бок, как замечает, что тот ерзает и тихо вздыхает. Сынмин удивляется, обнаруживая чужое возбуждение. Обычно Чанбин кончает один раз, а потом не в состоянии даже сидеть или говорить, так что сейчас слишком быстрая и яркая реакция его тела удивляет. — Если ты не хочешь, то просто проигнорируй, — хрипло говорит Чанбин, снова отворачивая голову. Сынмин замирает словно настороженный, застигнутый врасплох зверек. — А если я хочу этого, Чанбин? Этот вопрос давно бы уже следовало задать, но Сынмин все не решался. Он не уверен, что Чанбин ответил бы согласием на любое его предложение, но сейчас Чанбин ничего и не отвечает, а просто молча слегка раздвигает бедра. Сынмин стонет и стекает вниз в ту же секунду, разводя его ноги шире, умещаясь между ними, сразу же проводя языком широкую дорожку вдоль ствола. Он никогда не касался Чанбина так, никогда не набирался смелости попросить, а Чанбин никогда не демонстрировал, что что-то подобное ему будет интересно. Но сейчас Сынмин погружает крупную головку в рот, втягивает щеки, слушает чужие тихие какие-то новые для себя стоны, и чувствует себя самым счастливым. Он облизывает Чанбина, сосет ему, гладит пальцами по бедрам, иногда сжимая, чтобы прочувствовать чужие мышцы. Он хочет, но не решается коснуться мошонки, боясь, что сейчас Чанбину будет больно после всего того, чем они занимались раньше. Сынмин дарит ему свое внимание, упивается его телом и возбуждением, и когда Чанбин, все также тихо низко застонав, кончает, Сынмин с восторгом наблюдает белесую жидкость, вытекающую из щели на головке. Ее теперь совсем немного, и Сынмин осторожно, словно лучшее лакомство в мире, пробует — слизывает ее языком понемногу и проглатывает, тихо урча. Он касается Чанбина раз за разом, пока не остается ни капли, толкается языком в щель, решая проверить чужую реакцию, чувствует дрожь Чанбина и улыбается, отстраняясь. Он думает о том, чтобы подняться выше и лечь наконец рядом, но не может этого сделать. Он утыкается лицом Чанбину в мягкую гладкую кожу на внутренней стороне бедра. И целует ее, слегка всасывая, стараясь не причинить боли и не оставить следов. Он касается Чанбина пальцами, сжимает, пытается насладиться, насытиться, не зная, когда для него наступит следующий раз. И наступит ли вообще. Сынмин ведет влажную дорожку языком к паху, кусает за лобок, целует его, а потом переходит на второе бедро, целует и лижет снова, и уже доходит до колена, когда слышит тихое: — Сынмин. Он поднимает голову и смотрит удивленно. Чанбин впервые смотрит ему в глаза прямо, дольше двух секунд, смотрит на него, а не мимо. А потом тыкает пальцем щеку. — Пожалуйста. Сынмин змеей ползет по нему, не удерживаясь и по дороге целуя крепкую упругую грудь, а потом равняется с лицом Чанбина, медлит и целует в щеку. Один, второй, третий раз. Касается гладкой кожи губами, оставляет мелкие поцелуи, а потом прижимается приоткрытым ртом и с трудом дышит. Он не знает, как Чанбин отреагирует, но в какой-то момент просто решает взять все, что ему сегодня дают. Он лижет щеку Чанбина, как радостный влюбленный щенок, оставляет влажные дорожки, а потом снова целует. Снова и снова, пока не ощущает крепкий хват у себя на задней стороне шеи, и думает, что сейчас его откинут в сторону. Но Чанбин держит его, прижимает чуть ближе, а потом поворачивает голову и подставляет под поцелуи губы. И Сынмин целует его, впервые, касаясь сначала трепетно, почти испуганно, а потом скользит языком между приоткрытых полных губ, углубляя поцелуй и прижимаясь еще теснее. Собственное возбуждение, болезненно крутившие ему нервы все это время, наконец ощущается в полной мере. Сынмин чувствует жжение, почти боль, внизу; то, что он игнорировал, дает о себе знать, и он неловко изгибается и тянет руку вниз, ныряя под резинку шорт и белья и касаясь себя. Он влажно целует Чанбина, причмокивает, прижимается к его все еще обнаженному телу и ему требуется всего несколько движений, чтобы кончить, протяжно мыча в поцелуй, но все равно не смея его разорвать. Это становится похоже на отчаянное желание продлить слишком быстро закончившуюся близость, и Сынмину жаль, что все так, но он не отпускает, вгрызается в Чанбина все сильнее, вытаскивает руку и шорт, наскоро вытирая ее об них же и вцепятся Чанбину в бок, словно хочет удержать на месте. А потом он чувствует, как Чанбин отпускает его шею и медленно скользит рукой ниже, зарывается под ткань футболки и мягко поглаживает по спине. В конце концов Чанбин слегка отстраняется, а Сынмин продолжает его целовать — уголок губ, подбородок, щеку, касается пальцами лица с другой стороны, гладит и не может успокоиться. — Ты этого хочешь, да? — тихо спрашивает Чанбин, и Сынмин вздрагивает, замирает, а потом отчаянно кивает, не в силах признаться в этом, прямо глядя в глаза. Теперь ему отчего-то стыдно за свою несдержанность. И за свою влюбленность. — Все эти вещи. Мне ведь и правда всего этого хочется, каким бы странным оно не казалось, — вздыхает Чанбин, ежась, — не знаю, как ты на меня смотришь после этого. — Ты не странный. Мало ли кому что нравится? И я всегда смотрю на тебя, Бин. Мне хочется на тебя смотреть. И мне грустно, что ты и сам не принимаешь свои желания, и меня подозреваешь в этом же. Я ведь… я все для тебя готов сделать. Сынмин тыкается ему в щеку, целует снова, а потом съезжает ниже, клубочится и устраивается под боком, обнимая так крепко, как только может. Раньше Чанбин позволял ему это. Проявлять заботу в первые пару часов. Разрешал обнимать, лежать рядом, слушал, если Сынмин начинал что-то рассказывать. Но это время проходило, ускользало, а потом он сторонился Сынмина несколько дней, очевидно, все еще находясь в раздрае, неспособный прийти в себя. — Позволь мне заботиться о тебе чуть дольше. Просто позволь мне быть рядом, Чанбин. — Мне неловко. И стыдно. — Знаю, но я это исправлю. Я покажу тебе, что ты самый лучший и тебе не стоит впадать в уныние из-за того, что ты получил удовольствие чуть иначе, чем его получают другие. Мы ведь оба этого хотим. Это самое главное. И я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя, чтобы ты чувствовал себя в порядке каждую секунду своей жизни. — Милашка, — Чанбин ерошит его волосы, и слегка поворачивается корпусом, так что они переплетаются, обнимая друг друга так крепко, что становится трудновато дышать. — Ты мне доверяешь? Позволишь? — Да, — Чанбин вздыхает, тихо фыркает и прижимает Сынмина к себе еще теснее, утыкаясь носом ему в шею и затихая. И внутри Сынмина тоже что-то затихает, успокаивается и наконец достигает равновесия.

***