heavy

закаты становятся невыносимыми, когда ты постоянно пытаешься найти в них хоть какой-то смысл. какую-то особенность. когда ты пытаешься понять, для чего каждый из этих закатов нужен. может, конкретно этот — розово-манговый, даже не персиковый — обязательно спасёт твой завтрашний, совсем скоро наступающий день. как будто вчера он не был таким же розово-манговым. будто позавчера тебя смог спасти пепельно-желтоватый, хотя казалось, что такие оттенки только больше разбивают, намекая на необходимость чего-то-деланья. они все одинаковые. закаты все одинаковые. функция одна, воспоминания друг от друга редко разнятся, а повод посмотреть на них вовсе не отличается от того, что ты предпринимал день, месяц, год, десятилетие назад. между нынешним и прошлым десятилетием все же установки менялись. менялись крыши и впечатления. может быть, лет так пять назад, закат и не был таким отягчающим и неприятным. рядом был кто-то, кого уже не вспомнить. чувствовалось что-то, что уже не удается почувствовать долгое время. и юна не понимает, как она вновь смогла повторить свой опыт. свой опыт не той сладкой и нежной, допустим, пятилетней давности, а другой: тяжелой и кислой, соленной, горькой, холодной десятилетней.

— …пока, мам.

юна пытается убрать телефон от своего лица, но не получается. снова рука не может сдвинуться, и теперь слово это — «пока» — звучит совсем не обыденно. словно вчерашнее пока было совсем другое. будто мама впервые говорит — люблю тебя. приезжай к нам на выходные. и ощущается это так, словно никогда таких фраз юна не слышала. от этого больнее, как будто бы, становится. от этого сердце щемит сильнее, и мышцы сокращаются неприятно, да так, что все тело сводит, кромсает через шредер, как бумажные записки дневника, которые были целыми еще с час назад. юне хочется исчезнуть и больше никогда не слышать голоса, как снаружи, так и внутри. хочется уснуть навсегда, позволить другим даже не задумываться, где девочка, с которой обсуждали работу или новое любимое увлечение буквально вчера. где дочь? где сестра? где подруга? где юна? юна? она нужна всем и никому одновременно. да даже если так, если бы была нужна, юна не позволила бы себя спасти после всего, о чем задумалась. о смыслах, о вере, о жизни и будущем. о том, что никогда не сложится и о том, что никогда не получится попробовать. о необходимости и ненужности, об обязанностях и выборах. о маме. и папе. больше нельзя сделать шаг назад. только вперед. словно там еще что-то ждёт, в этом «вперед». оно и ждёт. ждёт городская спешка и суета машин, почти зашедший за края каменных свидетелей закат и уставшая от юны ее собственная квартира. все устало от юны. юны сама устала от себя и всего «этого». ноги путаются, голова пугается, а руки отпускают телефон, который в то же мгновение теряется где-то здесь — где-то не в конкретной точке, а среди всего шума, воздуха, душащего остатками кислорода после скупого на нега городского дня, и мыслей. телефона больше нет. зато есть юна. юна среди всего этого шума, воздуха и мыслей, кажется, приземляющаяся на облако, помогающего ласково падать вниз. чувства смешиваются. все ее существо все равно испытывает панику и непонятную, неосознанную боязнь чего-то снизу. смерти? юна боится смерти? странно боятся того, о чем «мечтал», считает юна. столько действий было проделано, столько сил было затрачено, столько отношений было порвано, чтобы наконец со спокойной душой заняться действительно тем, что приносит хоть какой-то покой. но приносит ли оно? юна вспоминает про маму и ее последние сказанные слова. выходные совсем скоро — через пару дней юна с радостью бы питалась нормальной маминой едой, а не тем, что осталось в холодильнике. не тем, что стоит в нем заместо мяса, овощей и фруктов. совсем скоро — пришлось бы выходить погулять с людьми, которых давно не видела, с которыми точно было бы что обсудить, потому что жизнь идет, идет спешно, и дает чересчур много историй, чтобы рассказать давнему знакомому, раз уж скрывать нечего. совсем скоро — юна чувствует себя ударившейся спиной о мягкую кровать и наконец позволяет себе открыть глаза. и тут она беспечно лежит на шоссе, где обычно проезжает миллион и одна машина на безумной скорости, не задумываясь о последствиях. а сейчас все, как одна, стоят смирно, не шевелясь, будто подметив прилетающую откуда-то с неба юну. забавно, как она не попала на узкий тротуар, бегущий у дома. словно облако придуманное слегка откинуло ее от карточного здания домика и отправила в более небезопасное место, чтобы юна наконец смогла понять, что пыталась сделать. юна радуется, что выжила. это чувствуется как выигрыш в лотерею, и хочется сразу же позвонить маме и сказать, что все проблемы выдуманы, что дочь ее только что выжила в абсолютно невозможной ситуации, что завтра наступит, а выходные сложатся. юна пытается найти телефон, но понимает, что он — как раз где-то среди шума, воздуха и мыслей, оставшихся сверху. а здесь, на земле, нет ничего из прежней жизни, и даже закат становится теплее и приятнее, менее кислотным, токсичным и сжигающим своим странным холодом. юна сладостно выдыхает и пытается отойти с проезжей дороги. шаг. два. юна оборачивается назад и видит себя, лежащую все там же. секунда. машины трогаются. юна моргает в последний раз. закат заходит за края каменных свидетелей. машина съезжает к тротуару. шум, воздух, пыль — вместо мыслей. крики. телефон остается где-то в метрах двадцати от места происшествия. на чудом выжившем экране светится звонок. «мама» экран тухнет. на улице совсем темнеет.