Кто они?

      Пахло деревом и смолой. На диван мягко опустилась поношенная кофта, впитавшая в себя запахи уюта бессмысленных вечерних разговоров, свободы. Скрип половиц разрезал тишину гостиной. В камине потрескивали огонь, языки пламени которого будто танцевали фламенко. Я подумал о некоторых вещах, их бы предпочёл скрыть в своих мыслях навеки. Хотя, возможно, бессвязный поток слов вновь польется из моего рта, когда я в очередной раз потеряю контроль. Или когда Бен перестанет меня уговаривать прекратить. Я такой болван, а мне ведь нравилось его бесконечное ворчание.       Стрелки часов остановились давно. Именно по этой причине я всё время забывал, что сейчас не пять часов вечера, а полночь, или не пять часов вечера, а четверг. Но стрелки больше не шли, чинить их не хотелось, Пятый говорил, что нам осталось несколько дней до конца, смысла нет.       Порой мне казалось, что в жизни в принципе смысла не так много, как некоторые думают, усердно пытаясь не замечать её недостатки. Проблема ещё в том, что мы не выбирали. Я потёр лоб тыльной стороной ладони, сглотнув остатки дня. Ничто не длится вечность. Вот бы заснуть, а в это время случился бы Апокалипсис, про который говорил Пятый.       Диван издал мягкий треск старой перины. Я подложил под голову свою кофту, погрузившись в мечтания. А что, если бы всё было иначе? Если бы мы остались у настоящих мам, Сэр Реджинальд, наш дорогой папочка, не совершил бы всё это с нами? Или же мы и в другой временной ветке стали бы лишь его марионетками? Хочется поджечь его прах.       Мне не свойственны такие длинные мысленные монологи, на это больше способен Бен. Я такой болван, а ведь я никогда его не слушал, хоть и слышал. У меня не осталось больше сигарет, надо бы купить, но скоро конец, смысла нет, это Пятый говорил. С недавних пор мы все привыкли ему верить, потому что верить больше некому и не во что, как оказалось.       Ваня стала чаще пропадать вне дома. Её присутствие — это уже праздник, хоть и постоянно есть надежда на то, что она не забыла принять лекарство, и на то, что остатки нашего общего дома не разлетятся во все стороны. Хотя бы сегодня или завтра, а там уже неважно.       Я не помню, когда последний раз разговаривал с Диего на серьёзные темы. Они с Лютером меньше всего верят в Апокалипсис, в который верю я, ведь про него говорил Пятый. Диего не хотел бы жить, он бы хотел всё исправить. Оказаться в нужном месте и в нужное время — этого бы хотели мы все, на это способен лишь Пятый, но он бы не стал. Потому что однажды таким образом случайно увидел Апокалипсис, он про него постоянно говорит.       Неизвестно, что заставило меня открыть глаза.       «Я ведь уже стал засыпать, придётся начинать всё сначала…» — мог бы я подумать, но не успел. Мой взгляд зацепился за вещь, лежащую на столе перед диваном, потрёпанную временем напрямую и источающую слабую энергию, я не мог ошибиться, я же знал. Потому что у времени действительно есть сила, а у Пятого — энергия.       Вокруг тишина, но так бы хотелось, чтобы здесь кто-то был вместе со мной. Ваня, играющая на скрипке, Диего, вечно тренирующийся со своими ножами, Лютер, рассказывающий свои тупые анекдоты, Эллисон, скрывающая всё на свете, Пятый, называющий нас идиотами при любом удобном случае, Бен, мёртвый уже как много лет, и я… А что я? Я до сих пор путаю галлюцинации с реальностью.       Мне не нравилось чувство одиночества, возможно, именно поэтому я взял со стола и открыл злополучный блокнот, пропитанный холодом старого метро и дымом развалин. Блокнот Пятого. Где и когда он только не побывал… Всегда рядом с ним, чёрствый, как и он, зависимый, как и он. Я начал листать страницу за страницей и мне почудилось, будто я знаю всё, что здесь написано, наизусть. Его кофейный почерк завис в моих мыслях надолго. Я переворачивал помятые, пожелтевшие листки, разглядывал наспех начерченные схемы, написанные словно на коленках формулы. Я был аккуратен, потому что это было всей его памятью на протяжении долгих лет.       Мне не хотелось слишком далеко залезать в его дела, и я замешкался, не сразу перевернув следующую страницу. Подумал, что, наверное, он и сам бы всё рассказал когда-нибудь о нарисованных здесь портретах. Но «когда-нибудь» уже не наступит — это в глубине души все мы знали точно. Рисунки были сделаны углём.       Первым был портрет мужчины с тёмными волосами и морщинами у глаз. Я удивился, не знал, что Пятый умеет рисовать. С другой стороны, за сорок лет одиночества и не такому научиться можно. Мне показалось, что нарисованный человек мог бы работать в пекарне. Уж слишком добрые у него были черты лица, я также удивился, что Пятый смог это передать. Хотел бы встретиться с этим человеком в жизни, может, он умеет готовить мои любимые круассаны.       Второй рисунок — девушка, совсем молодая, у неё были ромашки в светлых волосах и лучезарная улыбка. Она напомнила мне флористку, что работает в одной лавке здесь неподалёку. Навестить бы её, у неё обычно есть запасы аммиака. Я перелистнул страницу и обомлел, вмиг оторвав голову от кофты, которая играла для меня роль подушки. Дрожь проникла в пальцы, я крепче сжал блокнот в руках. На меня смотрела пара до боли знакомых глаз, я не мог перепутать, но в то же время не мог и поверить.       Дочь моей не родной сестры, откуда она здесь? Когда Пять успел её нарисовать? Те же ямочки на щеках, что я всего один раз видел на фотографии и запомнил навсегда. Всё это было до жути неправильно. Она не должна быть такой…счастливой? Она не должна улыбаться, ведь её мама так страдает. Вот только она ребёнок. И почти ничего не понимает в свои четыре года. Потребность расспросить Пятого возникла сама собой. У меня всё ещё осталась некая надежда, что здесь портрет вовсе не Клэр, а просто похожей девочки.       Я стал смотреть дальше. Парень в тёмных очках, девушка с татуировкой на шее в виде цветков сакуры, я не мог ошибиться, я же знал. Воображение ушло далеко, я подумал, что эти двое могли бы быть студентами одного университета или работать в одну смену в кафе. Почему-то у меня в голове не сложилось варианта, где они могли быть вовсе не знакомы. Пятый даже нарисовал их не на разных страницах. Меня бесило во всех этих людях лишь одно — их улыбки. Знали бы портреты, что сейчас происходит, никто бы из них даже свои угольные глаза не открыл.       Внезапно кто-то выхватил у меня из рук блокнот, я только успел заметить детские пальцы, вцепившиеся в обложку. Мальчик отошёл от меня на два шага, разглядывая то, что ещё недавно разглядывал я.       Я поднял голову в ожидании увидеть горящее новыми идеями и планами юношеское лицо. Но этого не произошло. Пятый стоял здесь, совсем рядом со мной. Нас разделял только маленький столик. Я попытался исправить хоть что-нибудь. Оказаться в нужном месте и в нужное время — этого хотел сейчас только я. — Пять, кто эти люди? Может, я могу с ними познакомиться? Кто они?       Мои вопросы сыпались один за другим, я так и не смог выбрать наиболее подходящий вариант. Я надеялся вызвать у парня хоть чуточку эмоций, но Пятый просто листал страницу за страницей, мне показалось, что он знает всё, что там написано, наизусть. — Пять? Мой вопрос повис в звенящей тишине гостиной. — Это трупы. — Что? — Их не стало давно, их скоро не станет снова, Клаус. Он произнёс моё имя в последний раз в нашей жизни.       Секунду спустя черный блокнот полетел в пламя камина, расправив свои страницы словно крылья в последний раз в своей жизни. Ещё недавно я держал её в руках, а уже сейчас смотрел, как горит Память Пятого, и мне хотелось сгореть самому.       Мы молча смотрели на огонь, он единственный сейчас мог согреть. Я до последнего не хотел в это верить, молил свою надежду пожить ещё хоть чуть-чуть. Но он сдался. Пятый, наш единственный стержень, сдался.       Я подумал о некоторых вещах, их бы предпочёл скрыть в своих мыслях. Вечности у меня уже не будет.       Стрелки часов не шли уже давно. Их больше никто не починит, смысла нет, так говорил Пятый. Вечности у нас уже не будет. В эту ночь Ваня снова не пришла домой.