Когда наступит вечер

Шум недавно распустившейся зелени баюкал, как нежная колыбельная. Над озером пролетали стрекозы, задерживались на секунды и проносились мимо. Где-то на раскидистых ветках голосили маленькие птицы, по траве ползали улитки и жуки, выпрыгивали и исчезали кузнечики, всё шевелилось и дышало в свете раннего вечера. Облака тянулись на восток, натягивая за собой тяжёлое полотно пасмурной ночи. Ника встал с земли и подошёл к воде. Мелкая прибрежная рябь играла с его отражением, и лицо то становилось длинным, то вовсе терялось. Неподалёку стояла лодка. Озёрная вода плескалась об её прохудившееся дно, сползшее с покатого берега. На верёвке, державшей лодку от побега, сидела сорока. Она громко прострекотала, попрыгала по канату и улетела. Поднятый камень был холодным и влажным. На нём осталось немного сырой земли. Подбросив снаряд в худой руке, Ника прицелился и швырнул его в самую середину озера. Звонкий всплеск, стремительно расходящиеся круги — всё это было так занятно, но так скучно. Вот бы вода прогремела взрывом, как от гранаты. Но можно ли так хотеть грохота взрывов, когда ценишь тишину и покой? Отчего так хочется услышать «ба-бах!» или увидеть всполох огня, когда это дурной знак? Мальчишки, подумал про себя Ника. Лишь бы было громко и зрелищно, иначе никакого интереса. Прогремел гром. Мальчик глянул на небо. Редкие серые облака плавно перетекали в тёмную тучу, тяжёлую грозовую громаду, которая вот-вот могла обрушить на голову дождь. Чувство природной опасности подгоняло Нику сорваться и бежать домой, но он пару минут постоял, вслушиваясь в трепещущий шум ветра и затихающее перед бурей оживлённое щебетание. В теле расползалось приятное волнение. Он бежал от грозы, и точно знал, что ливень его не достанет. Гром гремел над самой головой, сверкали молнии, а Ника бежал по ещё сухой дороге, разгорячённый и радостный, и чувствовал, как он счастлив перегнать ненастье и укрыться от него. Эмоций было так много, что он рассмеялся. Просто и искренне, не до конца понимая, почему. Бежал и смеялся, и когда мелкие капли уже оставляли холодные следы на щеках, он хлопнул калиткой и вбежал в дом. Запыхавшийся, охваченный здоровым огнём бега, он улыбался. Стряхнув прикосновение дождя с взъерошенных волос, он глянул на мать. Она сидела за столом, закрыв рот ладонью, и что-то держала в свободной руке. Листок дрожал. Ника подошёл и глянул бедной женщине через плечо. В её руке была похоронка. Вслед за соседом война втоптала в землю родного отца. Выйдя во двор, он поднял голову в тёмное небо. Оно обрушилось ливнем. Сверкнула молния, грозный раскат сотряс всё живое и мёртвое, что только было сейчас в голове. Казалось, душа вышла из своих берегов и полилась вон из груди, в глотавшую дождь землю, уставшую от топота человеческих ног, от крови, от жара стрельбы, от чужих слёз и от зарытых под крестами тел. Сердце билось часто и ощущалось хрупким, как яичная скорлупа. Нике было стыдно за это. Он сжал кулаки и приказал своему сердцу быть крепче закалённой стали, ведь только такие могут жить достойно, только такое сердце может любить Родину, только такое сердце может выстоять перед ужасом войны и умереть за чужое благо. Слабаки пусть плачут над павшими, пусть шьют платки и пекут хлеб, а сильные будут за них сражаться. Такова воля судьбы, такие законы жизни. Без сильных слабым будет за себя не постоять, а сильные без слабых зачерствеют. Осталось бы их только поровну после войны. Утром Ника снова хотел пойти на озеро, но от одной только мысли о долгой дороге и проклятой воде сделалось тошно. Он пошёл вдоль улицы и свернул к берёзовой рощице, на краю которой стояла лавочка. Ника сел на траву, закинув локти на лавку, и уставился в небо. Он просидел так долго, возможно, минут двадцать, или тридцать, и просидел бы час в полуденной тишине, если бы не подошла болтливая до чёрту Ася. — Ой, Ника. А ты чего здесь? Ника презрительно хмыкнул и показательно отвёл взгляд. Ася села на лавочку и поправила платье. — Да ладно тебе, не обеднеешь, если поговоришь с девчонкой. Ну, что тебе, жалко, что ли? Мальчик и ухом не повёл. — А чего лицо у тебя такое сонное? Ты ночь не спал? А, ты, наверное, тоже на грозу смотрел. Я тоже смотрела. Красиво — страх! И так на сердце трепетно делается, когда молния — р-р-раз! А потом — ба-бах! бум! Дух из тела вышибает! А ты как, Ника? Тебе не страшно было? Мне вот немножко. Но немножко совсем, вот чуточку! Я больше радовалась. Ну Ника, не вороти нос, хоть слово скажи. Ася наклонилась и заглянула мальчику в лицо. Он совсем отвернулся, но она успела увидеть покрасневшие глаза. Ника шмыгнул носом. — Ты чего это? Плачешь, что ли?.. Да никак плачешь. Что случилось? Ты заболел? Тебе, может, чаю травяного принести? — Да ничего я не плачу! — рявкнул он, резко оборачиваясь. Встав на ноги и отряхнув рубаху, он сунул руки по карманам и встал так, что вся его фигура заполнилась тенью. И Ася была в его тени — смущённая и встревоженная. — Плачут пусть девочки, а пацаны должны родину защищать! Девочка очень возмутилась и вскочила, приблизившись к пацану почти лоб в лоб. — А чего это девочки плакать должны? Вы, хлюпики, от царапины на коленке мамку кличете, а нам плакать? Да мы лучше вашего оккупантов пойдём давить, пока вы поймёте, что такое мужество! Ника гордо задрал нос. — Хвастай, хвастай. Вот я гляну, как ты разревёшься, когда немца увидишь. А я тебя защищай потом, несчастную. — Это кто тут несчастный?! Ася толкнула Нику, он толкнул её в ответ. Завязалась драка, они тянули друг другу одежду, крутили руки, путались ногами, в конце концов свалились в траву и расцепились. Перекатившись на спины, раскрасневшиеся и тяжело дышавшие, они уставились на голубое небо. — Дура. — Сам такой. Они отдышались. Ника присел, сорвал какое-то жёлтое соцветие и ткнул его перед лицом Аси. Оценив подношение, девочка вдруг клацнула зубами и зажала меж них цветок. — Ой, животное… — А какое? Если коза, то можно. Я коз люблю. А если корова, то не надо, я для коровы слишком красивая… А козы хотя бы стройные. Она говорила, шевеля только губами. Это звучало так странно и смешно. Но траву она всё-таки выплюнула. — Фу, горькая. — Если корову не кормить, она тоже худой станет. Ника без причины стал ковырять землю. Ася подъелозила поближе, развернулась и легла так, что лицо её было напротив лица Ники. Дети посмотрели друг другу в глаза. — Некормленная корова — это плохо, Кеша. Это значит, что в доме кушать нечего. — Зато худая. — Нет, худым пусть будет то, чему природой положено. А корова должна быть упитанной и здоровой. Худую даже на мясо не пустишь, там есть будет нечего. Мальчик пожал плечами и опустил взгляд. Под ухом что-то зажужжало, он махнул рукой и отогнал надоедливую муху. Из деревни послышался собачий лай и возглас дяди Юры. А потом и коровье мычание. — Пастись повёл. — Ага… А глаза у тебя всё-таки красные. Ну, что тебе, стыдно, что не спал? Чего не признаешься? Я тоже не спала, и ничего. Мне нисколечки не стыдно. Ты не бойся, я тебя не осужу. Ну, скажи, ну что ты? Поникшая голова отдыхала на поджатых коленях, палец ковырял ямку в рыхлой почве, и прохладный ветер продувал тело насквозь. Не было ничего, кроме тоски, мешавшейся с желанием громко взвыть от обиды, от самого нутра закричать, чтобы всё вырвалось, и боль, и слёзы. — Ну, ты скажи… Я никому не расскажу, обещаю. Честное слово даю. Хочешь, руки пожмём? Или кровью пообещаю, хочешь? — Дура ты, Ася. — Вот заладил, дура, дура. А сам-то не дурак, дуешься и молчишь? Честное слово, как убогий. Ника тяжело вздохнул. — Отец погиб. Убили, гады… Ася подумала и отвернулась, уставившись в голубое полотно. У него конца-края не было, и солнце всем одно светило, и облака с тучами на всех одни и те же, только формой разные. И космос этот, страшное и непонятное, тоже на всех один. — Вот чудо… Все под одним небом живём, а помириться не можем. Странно это, правда? Кеша? — Это только некоторые такие умные, как мы с тобой. А другим всегда от всех чего-то надо, вот и воюют. Им всё равно, под каким небом человека убивать. У кого-то всполошились куры, снова послышался лай. Из кустов вспорхнула стая птичек, перелетела в другое место и опять скрылась. Вдали звенел коровий колокольчик. Со стороны леса раздалось многочисленное карканье, над деревьями вскружил хоровод ворон и осел обратно. Одна ворона отделилась от стаи и полетела к деревне. Пролетая над детьми, она отбросила на их залитые солнцем лица раскидистую тень.