чувства - пропаганда

На обложке дневника — инициалы, выведенные золотым маркером: Г.Х. Некоторые могли бы подумать, что это про Готье Хитклифа — весёлого, разговорчивого, лучшего друга её брата. И ошиблись бы. Оливия писала аккуратно, словно опасалась, что даже бумага может её выдать:

«Сегодня он снова прошёл мимо. Ни слова. Только быстрый взгляд. Он всегда смотрит так, будто уже всё знает. Будто может прочитать меня, но не хочет. Несовершенный бог в идеально выглаженном пальто.»

На людях она смеялась громче, чем надо, щурилась от солнечных лучей, флиртовала почти машинально. Её мир был ярким, блестящим, как витрина в торговом центре. Но внутри — всё крутилось вокруг одного. Точнее, одного молчаливого взгляда, от которого у неё стынула спина. — Опять пишешь? — спросил Оливер, заглянув через плечо. — Слушай, если ты и правда влюблена в Готье, это можно обсудить нормально. Оливия медленно закрыла тетрадь, пальцами сдвинув угол обложки так, чтобы инициалы исчезли из виду. — Я не влюблена в Готье, — ровно ответила она. — Ну-ну. Готье — солнечный. Гедеон — тень. Готье легко понять. А в Гедеоне — можно утонуть, и никто не заметит. Он — как звук в наушниках, когда ты выключаешь весь остальной мир. И да, она знала, что это не любовь. Это зависимость. Иллюзия. Но она продолжала включать эту песню в голове — снова и снова. Пропаганда чувств. Г.Х.

***

В гостиной пахло кофе и деревом. Готье сидел на полу, прислонившись к дивану, рассматривал настольную игру, принесённую Оливером, что-то объяснял, шутил, жестикулировал. Гедеон молчал. Он стоял у окна, спиной к остальным, с чашкой в руке. Чёрный свитер плотно облегал плечи, свет скользил по его фигуре, как в рекламных роликах, где никто не говорит, только смотрит — как будто через экран. Оливия поймала себя на том, что задержала дыхание. Гедеон обернулся. Их взгляды пересеклись. Мгновение — и он снова отвернулся, будто ничего не произошло.

«Он смотрит, будто я — фон. Как будто знает, что мне достаточно и этого. Он прав.»

Она села рядом с братом, натянуто улыбнулась, слушая шутку про то, как Готье однажды перепутал такси и оказался в каком-то захолустье. Все засмеялись. Кроме него. — Ты с нами, Лив? — спросил Готье, подмигнув. — А? Да. Просто задумалась.

«Задумалась о том, как ты смеёшься, а он стоит в тишине. И как твой голос — как радиопомехи. Потому что я настроена на другую частоту. На его.»

Позже, уже в своей комнате, Оливия открыла дневник. Страница отогнулась сама собой — будто знала, куда надо. Она писала быстро, как будто пряталась от самой себя:

«Я бы хотела быть его сигаретой. Или его зиппо. Чашкой. Пальто. Быть чем-то, что он держит в руках, что к нему прикасается.

Он не для меня. Он вообще не для людей.

Иногда мне кажется, он вообще не здесь.

Он — мираж. Идеальный. Леденящий.

И он знает, что я влюблена.

Это чувствуется — как реклама духов: шлейф, оставленный после него, держится на мне весь день.

И я не хочу, чтобы прошло.»

На обложке дневника — Г.Х. И никто не знает, что на самом деле это — Гедеон Хитклиф. Ни Готье, который улыбается ей каждый день. Ни Оливер, который думает, что она просто пишет стихи ради забавы. Это не стихи. Это исповедь. Это не чувства. Это — пропаганда.

***

Он был старше. Совсем чуть-чуть, но ровно настолько, чтобы казаться взрослым. Законченные движения, осознанные паузы, ледяное спокойствие в каждом взгляде. Когда Гедеон входил в комнату, всё внутри неё будто замирало — но не из страха, нет. Это было похоже на паузу в песне перед самым любимым припевом. Он не говорил лишнего. Никогда. Но однажды сказал: — У тебя красивые руки. Это было в прошлом сентябре. Он увидел, как она что-то писала — и просто сказал. Мимоходом. Сухо. Без флирта. И этого хватило, чтобы она потом три дня не могла держать ручку ровно — ладони дрожали. С тех пор она стала мазать пальцы кремом, носить кольца, красить ногти нюдовым — будто хотела, чтобы он снова заметил. Он не заметил.

***

Вечером в доме пахло грейпфрутом — у Оливера новое увлечение: ароматерапия. Готье также стал пленником нового хобби брата. Оливия сидела в кресле в гостиной, читала бессмысленную книгу взятую с полки, когда зашёл он. Гедеон. — Привет, — тихо. Как будто это был сон. Он прошёл мимо, поставил что-то на стол — ноутбук, блокнот, может, пистолет, ей было всё равно. Сердце билось в висках. И вдруг — заговорил. — Это ты нарисовала? Она не сразу поняла. Он держал в руках её блокнот — не тот, где дневник, а другой, с рисунками. Оливия кивнула. — Да… иногда. Когда не могу заснуть. Он пролистал пару страниц. — Странные. Не в плохом смысле. Просто… ты не такая, как кажешься. Он заметил. Он смотрел. Он думал обо мне хотя бы секунду — он говорил не в пустоту. Он видел меня. — Спасибо, — выдохнула она. — Ты не хочешь в художественную, а не в политологию? — Гедеон смотрел не на неё, а на страницу. На тот самый рисунок — человек в тени, вместо лица — телевизор. Оливия усмехнулась. — А тебе не кажется, что чувства — это тоже телевидение? Он приподнял бровь. — Сложно. Но красиво звучит. Он слушал. Он понимал. Или делал вид. Всё равно — мне хватит. — Иногда мне кажется, — сказала она, — что всё, что я чувствую — не моё. Будто я повторяю за кем-то. Учусь, как чувствовать. — Пропаганда? — вдруг произнёс он. Она замерла. — Да, — прошептала. Позже, уже ночью, она написала:

«Он знает. Он чувствует, как я пропускаю его через кожу.

Он слышит мои мысли, ещё до того, как я их думаю.

Но он не сделает ничего. Он не из тех. Он — как миф.

И всё же — я продолжаю петь эту песню.

Гедеон Хитклиф.

Г.Х.

Моё лучшее заблуждение.»

***

Академия Святых и Великих была как музей. Гулкий мраморный пол, готические арки, окна в человеческий рост, и воздух — такой чистый, будто каждый вдох здесь нужно делать с разрешения. Оливия всегда чувствовала себя тут неестественно: как будто играет в умную девочку с идеальной осанкой. Но сегодня всё иначе. Сегодня он здесь. Она узнала его сразу — по шагам. Медленные, тяжёлые, уверенные. Гедеон никогда не спешил. Его походка звучала как пунктуация: каждый шаг — новая точка. Он вошёл в аудиторию сопровождать какого-то лектора. Чёрное пальто, прямая осанка, волосы чуть растрёпаны — как будто ветер тоже пытался его потрогать, но не осмелился. Он обвёл взглядом зал. И их глаза встретились. Мгновение. Один-единственный удар сердца. Потом — он отвернулся. Официально. Сухо. Как будто ничего. Оливия не дышала. Сцепила пальцы на коленях. Сосредоточься. Сосредоточься. Он стоял сбоку, рядом с кафедрой, не садился. И не смотрел на неё больше ни разу. Но её шея будто чувствовала его взгляд — даже если его не было. Каждое движение — обдуманное. Он поправлял манжет, как будто кого-то касался. Он разговаривал с преподавателем вполголоса, и его слова звучали, как музыка, даже если она их не слышала.

«Он как хищник в храме. Всё слишком светло, слишком правильно.

И только он — будто сбой в системе.

Он вносит тень.

Я бы хотела быть тем, что его отвлекает.

Папкой в руках.

Заколкой на полу.

Шумом ручки, которую я уронила бы нарочно — чтобы он посмотрел снова.»

Когда лекция закончилась, он первым вышел из зала. Не взглянул. Не остановился. Она встала только после. Руки дрожали, но походка была идеальна. Оливия не позволяла себе быть уязвимой на людях. Но внутри всё гремело. Его запах всё ещё витал в воздухе. Древесный, терпкий. Гедеон пах, как начало грозы.

«Он был здесь. В моём мире.

И всё вокруг затихло, как будто я нажала на паузу.

Он не говорил со мной. Не смотрел.

Но я всё равно отдала бы голос, чтобы услышать, как он называет меня по имени.

Он — моя вера.

Моя беда.

Моё „не для тебя“.

Г.Х.»

***

Академическая библиотека была двухэтажной, наполненной мягким светом ламп, приглушёнными шагами и запахом старой бумаги. Оливия приходила сюда не столько ради учёбы, сколько ради надежды. Иногда он бывал здесь — не каждый день, не по расписанию, но достаточно часто, чтобы её ноги сами вели её к читальному залу. Сегодня он был здесь. Сидел у окна, в профиль, листал какие-то бумаги, делал пометки. Его пальцы легко постукивали по столу в ритме его мыслей. Он казался вырезанным из другого мира — мира, в котором не было её. Оливия пряталась за стеллажом с философией. Не двигалась. Просто смотрела. Как он пьёт кофе, чуть морщится, откидывается на спинку стула. Как он тихо дышит. Она была тенью, и ей этого хватало. Рядом кто-то заговорил: — Это Хитклиф? Старший брат Готье? — Да, Гедеон. Он теперь в совете при кафедре. Ужасно умный. И очень закрытый. — Красивый. — Невозможный. Они шептались, будто обсуждали абстракцию, а не человека. А Оливия стояла, и внутри всё сжималось. Они говорили о нём, но не знали, как он думает, когда молчит. Не знали, что он касается шеи, когда нервничает. Не слышали, как он однажды засмеялся — по-настоящему — три месяца назад. Он поднял взгляд. Её сердце сжалось. Мгновение — и всё. Он не смотрел на неё. Он просто задумался. Его глаза прошли сквозь неё, как сквозь стекло. Как будто её не существовало. Позже, у автомата с водой, она стояла, держа в руках тетрадь. Всё тело гудело от напряжения. Он не видит. Он не чувствует. Она для него — шум за кадром. Медленно, аккуратно, она записала:

«Ты бы не узнал меня, если бы встретил снова.

Ты не знаешь, как часто я представляю, как ты теряешь память,

и тогда я рассказываю тебе о нас.

О той любви, которой никогда не было.»

Вечером она пришла домой. Оливер смеялся с Готье на кухне — было тепло, пахло пиццей. А в её комнате было тихо. На тумбочке лежал дневник. На обложке — инициалы. Г.Х. Гедеон Хитклиф. Как подпись под её тишиной. Как печать на том, что навсегда останется только внутри.

***

В доме Хитклифов было просторно и прохладно. Мягкие шаги по ковру, старинная лестница, запах воска и дерева — не уют, но порядок. Готье вёл их наверх, на второй этаж, в свою комнату, как всегда смеясь и сбрасывая кроссовки прямо в коридоре. Оливер, впрочем, чувствовал себя как дома. Они с Леоном здесь часто торчали. Оливия была здесь реже. Она не могла объяснить, почему каждый визит в этот дом отдаётся у неё в груди глухим эхом. Наверное, потому что здесь — он. Гедеон. О нём никто не говорил вслух, но он был частью этого дома так же, как стены и книги. Она не видела его с прошлого месяца. И всё равно — он будто смотрел из каждого угла. Готье включил музыку, швырнул на кровать пульт от приставки, запрыгнул следом. — Располагайтесь, королевская семья, — ухмыльнулся он. — Я вам тут даже печенье оставил. Оливия села у окна. Она почти не говорила. Иногда кивала, улыбалась — они были заняты собой, а ей этого было достаточно. Быть рядом. Слышать их. Чувствовать, что она всё ещё часть чего-то, пока внутри всё дрожит. Через полчаса она встала. — Где у вас тут… — Она не договорила. — Внизу по лестнице налево, — отозвался Готье. Она кивнула и вышла. Но мимо туалета прошла. Медленно, будто искала что-то другое. Ступеньки скрипели под ногами мягко, как будто признавали её, пускали дальше. И она свернула не туда. Не случайно. Дверь была приоткрыта. Свет из окна ложился ровно на середину комнаты. Она остановилась, посмотрела. И узнала. Гедеон. Не по портрету. По отсутствию лишнего. Комната была точной. Холодной. Собранной. На стуле — пальто. На кровати — шарф. На тумбе — часы. Книга с заложенной страницей. Она не должна была входить. Но вошла. Здесь пахло кожей и бумагой. Пахло им. И воздух — другой. Глубже. Медленнее. Оливия подошла ближе. Дотронулась до шарфа. Неуверенно. Словно он мог обжечь. Провела пальцами по краю книги. Почерк в полях. Аккуратный, сухой. И в самом конце страницы — набросок. Карандашный. Профиль. Почти неразличимый. И рядом — «Г.Х». Гедеон Хитклиф. Она почувствовала, как сжимаются пальцы. Её не должно было быть здесь. Она знала. Но он жил в этой комнате. Спал на этой подушке. Читал эти книги. И она стояла посреди этого мира, которого никогда не станет частью. Она не взяла ничего. Только память. А потом вернулась. Спокойно, как будто и не уходила далеко. Ребята всё ещё спорили о какой-то игре. Оливер даже не заметил её отсутствия. А вечером в дневнике появилась строчка:

«Я была там,

где ты не оставил ни одной улыбки,

ни одной щели для света.

Только тишина,

и я — гостья в твоей вечности.»

***

С тех пор она не возвращалась в ту комнату. Иногда, когда они снова приходили к Готье — смеяться, пить чай, спорить до хрипоты — она всё равно помнила: в этом доме за двумя дверями вправо живёт тишина, выточенная по его фигуре. И сердце, которое не узнает её. Она не пыталась искать встреч. Не ждала под дверью, не ловила взглядом. Но в академии всё равно случались случайности. В коридоре. На лестнице. В библиотеке. В холодном актовом зале, когда старший курс сдавал промежуточные оценки и он стоял у стены — листал отчёты, ничего не говоря. Гедеон всегда был в движении. Как будто весь мир — просто механизм, который он когда-то разобрал и теперь проверяет, чтобы работал без сбоев. Чистый, выстроенный, сосредоточенный. В рубашках, в пальто, в строгих ботинках. Он почти не смотрел на людей — только на дело. Говорил только по делу. Его голос — низкий, ровный, без колебаний — как хорошо отлаженный инструмент. И однажды, когда она вышла в коридор и наткнулась на него, он остановился. Просто, чтобы пропустить. Посмотрел мимо — и всё же на секунду встретился с её глазами. — Осторожнее. Это было всё. Один раз. Одно слово. Но она помнила. Хранила. Разбирала, будто в нём был скрыт смысл.

«Ты сказал это. Мне.

Я знаю, ты не запомнил.

Но я всё храню — каждую случайность,

каждую тень тебя на стене,

каждый вздох, что прошёл рядом со мной.»

Скоро конец семестра. Готье всё чаще пропадал — то практика, то какие-то дела. Оливер жаловался, что друг стал «весь в себя». Оливия слушала и молчала. Они больше не заходили в дом Хитклифов. Но однажды вечером, в коридоре академии, она снова встретила его. Он спускался по лестнице, с телефоном у уха, в длинном сером пальто. Смотрел вниз. Не видел её. Но она замерла. Стояла и не дышала. — Да. Нет, я сам разберусь. Не беспокойся, отец. — Пауза. — Просто устал. Устал. Он был человеком. Не камнем. Не льдом. У него был голос для матери, не такой, каким он говорил с остальными. Он прошёл мимо. Так и не заметив. А она стояла. Пустая. Словно её развернули наизнанку. И всё увидели.

«Ты живёшь, не зная обо мне.

Ты устаёшь, и я люблю тебя даже в этой усталости.

Я знаю, между нами — мир.

Но ты в каждом моём вдохе.»

В последнюю неделю весны она купила новый дневник. На обложке — те же инициалы: Г.Х. Старый почти закончился. Все страницы — тебе. Иногда Оливер подходил и говорил: — Всё ещё думаешь о Готье, да? И она кивала. Пусть думает. Пусть все думают.

«Ты никогда не будешь моим.

Ты никогда не узнаешь.

Но я так люблю тебя — в тишине,

в невозможности,

в безответности.

Ты — моя самая страшная, красивая ложь.»

***

Она спрятала новый дневник в ящик стола. Закрыла на ключ. Убрала ключ под подушку. В этом не было логики. Ни практичности, ни опасности. Просто хотелось, чтобы никто не нашёл. Чтобы никто не коснулся. Потому что всё, что там — не для других глаз. Ни для Оливера, ни для Готье, ни для самого Гедеона. Там была она. Настоящая. Голая. Без прикрас. Слишком чувствующая. Слишком тихая. Всё, от чего она пряталась каждый день, смеясь и отвечая на шутки, списывая контрольные и делая вид, что всё хорошо. Она не видела его уже несколько недель. Говорили, он уехал на стажировку. Куда-то на север. Там было прохладно, говорили. Как будто это важно. Оливия шла по коридору и смотрела в окна — как будто он мог стоять там, на улице. Как будто он мог повернуться, случайно взглянуть вверх. Но его не было. И она знала — больше не будет. Она сидела в библиотеке, положив голову на руки, и смотрела на залитые солнцем страницы книги. Текст расплывался. В какой-то момент стало ясно: он исчез не только из академии. Из её жизни. Никогда не скажет ей ни одного лишнего слова. Никогда не узнает, как она любит его. Никогда не вспомнит, как однажды сказал: «Осторожнее». Но это не больно. Нет. Это — как дождь, который не начинается. Облака собираются, но всё замирает. Она привыкла. Любовь — не всегда о взаимности. Иногда она — просто форма дыхания. Молчаливая, бережная. Как искусство, которое никто не увидит.

«Ты никогда не прочтёшь этот дневник.

И это — лучшее, что я могу для тебя сделать.

Сохранить всё это в себе.

Сделать из боли — музыку.

Из взгляда — вечность.

Из тебя — миф.»

Когда она в последний раз проходила мимо дома Хитклифов, она не смотрела в окна. Она просто шла. И улыбалась. Чуть-чуть. Словно у неё было что-то, чего ни у кого больше не было. Он. Внутри неё. Навсегда.