And sleep

Нед просыпается от замершего в воздухе шороха. Но ему очень не хотелось бы называть это пробуждением — это просто проникновение пугающей реальности в манящие грëзы. Если бы умирать было не больно, если бы ему достоверно было известно, что мир за пределами стремительно чернеющей земли существует, если бы ангелы гарантировали ему помилование, он бы умер. Только чтобы не мучиться. Только бы не переживать каждый раз с замиранием сердца, переживая не о себе, а о нём. — Что? — Майкл упирается крупными пальцами в замочную скважину. Он не извиняется, он никогда не извиняется, не потому что не считает себя виноватым, а потому что самодовольно знает, что не может сделать больше, чем ему доступно, и меньше, чем способен. Брой хотел бы никогда с ним не знакомиться. Лично. Эгоистично было бы мечтать о том, чтобы Коллинза вообще не существовало. Нет, он нужен стране, безликий, но яркий герой, отчаянный и безжалостный, он нужен, как последняя пуля во внезапомно опустошённой обойме. Даже если эта пуля влетит ему в висок, Нед не посмеет возразить. Но ему не хотелось бы думать об этом беспорядке, заточенном в слишком крупном человеке. Не хотелось бы знаться, потому что само нахождение с ним накладывает ответственность. — Я просил тебя быть тише. — Собственный шëпот кажется Неду оглушающе громким. Ему страшно гораздо больше, чем расслабленному лицу, что только наклоняется и наклоняется к нему. — Там... Полицейские. Там, за дверью, при одном неосторожном движении его ждут долгие, мучительные пытки и бесславная, безымянная смерть. Их обоих, раз на то пошло. Хотя Коллинз уверял, что возьмёт эту вину на себя. Он всегда так говорил, и всегда, наверное, поступал согласно честным словам. И Брой, каждый раз вздрагивая от последних издыханий веток под ногами, хотел, чтобы Майкл сдержал своё слово, сознался во всём незаконном, что сотворил, выкупил бы ему свободу горячей кровью по удивительно красивому лицу. Брой хотел бы, чтобы Майкл это сделал, но точно бы оказался первее. Первым бы опустил голову под кулак. Первым бы влез в петлю. Это было бы крайней формой уважения к Мику и последней стадии любви к своей бьющейся в агонии стране. Майкл вздыхает, смеясь, и только наклоняется ближе. — Всё будет в порядке. Выведи меня. У него под поясом угловатые очертания. У него под поясом какой-то твёрдый документ из папки. Неду хочется рыдать, не как капризному ребёнку, чьей наивностью пользуются, но как сокрушенной своей недальновидностью вдове, перед которой сходит с полуживого мужа последний румянец. Ему не хотелось бы думать о том, что дерзость Майкла заведёт его в могилу, но обстоятельства каждый раз вынуждают. И Нед берёт его за руку. Берёт в свою, дрожащую, мозолистую руку, испачканную чернилами, тёплую, большую, уверенную ладонь Майкла Коллинза, последней надежды Ирландии и своей последней капли крови. — Я просил тебя не забирать ничего, кроме собственных фотографий. — Брой в праве требовать, но он только просит. Не может ничего требовать от него. Не может сковать свободную душу такой глупостью как дисциплина. Как меры безопасности. Как здравый смысл. — Ты за кого воюешь, Недди? — Майкл направляет свет фонарика прямо Неду в глаза. Смеётся, так тихо, что вряд ли услышат. Если бы солнце навсегда заменил искусственный свет из этих ладоней, Нед бы не посмел даже подумать о том, чтобы высунуться на улицу. — За твою свободу. — Не за Ирландию лишь потому, что за Ирландию с успехом воюет сам Майкл. Это можно ему поручить мысленным отпущением. Оправдательным процессом над собственной совестью, которая вздрагивает каждый раз, когда на стене появляются новые алые разводы. Кровь тех, с кем он знаком через одно рукопожатие. — Не изменяя своим привычкам сгорбившегося клерка. — Коллинз говорит это без презрения, но так правдиво, что хочется сорвать с себя кожу, что слишком много пыли оставила в полицейском участке. Майкл уходит, а Нед задыхаться, снова и снова пытаясь убедить себя, что в архиве он гораздо полезнее, чем с пистолетом у виска виновных, невинных и неугодных. Он выпускает Майкла за дверь и не может выпустить из сердца. У него даже надежда мертва: личное дело Коллинза, которое перечитывают самые достопочтенные англичане, говорит о том, что он ест на завтрак, с кем проводит напряжённые дни подпольщика, зачем закупает оружие и почему так любит использовать бензин. Но ни слова о том что ему могут нравиться мужчины. Неду стыдно думать об этом. Его страна полыхает, его жизнь висит на волоске вечно напряжённой головы Майкла, его нервная система не справляется даже при помощи сигарет. В тёмной ночи ему должны мерещиться злые шпионские зубы, но он видит перед собой лишь рассеянное лицо. Он обязан Майклу лишь тем, что однажды в него поверил. Что не сдал и зачем-то пошёл на компромисс. Со службой, с собой и с этим безумным взглядом. Опасно было думать о чувствах. Развивать мысль, что восхищение дрожит чем-то большим. Что для Майкла он не просто один из немногих «его парней». Никаких объятий ему не светит. И поцелуев. Совместного сна, как случается у Коллинза с другими. Это записано в его личном деле. Это затерто до дыр пальцами Неда. На следующий день Майкл подкуривает ему сигарету, заслоняя холодный диск Луны размахом своих уверенных плечей. Это было необязательно, Нед всегда носит с собой зажигалку, Нед знает, что лучше бы они друг друга не касались, пока под каждым кустом вместо почвы английские уши. Но Майкл или не догадывается, или намеренно игнорирует все правила. По правилам они должны подчиняться короне. По правилам Брою не нужно было контактировать с таким опасным человеком, как Майкл Коллинз. Игнорируя правила этикета, Нед бросает окурок на землю, пачкая нос неудобного ботинка пеплом и пылью. Игнорируя логику, Майкл заточает его в тесное кольцо своих объятий. У него всё ещё в руках сигарета, и Нед чувствует, как запах табака врезается ему за уши, как смешно мешаются им шляпы, как с Майклом что-то не так. Что-то случилось. Он немного бледный, чуть более рассеянный, почти идеально трезвый, у него на ладони высохшие пятна крови, и это может быть его, а может быть, не его, но Брой не в том положении, чтобы спрашивать. Он в положении обнимаемого, подавленного запахом пороха, влажности, изношенного хлопка слишком аристократичной рубашки и тепла тела борца. В горле чешутся странные вопросы. Всё в порядке? Глупо, у них не может быть всё в порядке. Что-то случилось? Определённо, ещё тогда, семьсот лет назад, всё случилось именно так, что на их долю выпала борьба. Нед целует его в висок, стесняясь того, что Мик о нём подумает, и совсем не стесняясь того, что подумают о нём грозные взгляды сквозь нелепые отверстия вчерашней газеты. — Пусти меня к себе переночевать. — Майкл поджимает нижнюю губу, и это было бы смешно, если бы не выдавало его нервозность. Нед, конечно, пустит. Не может не пустить. — У меня только одна кровать. — Это просто предупреждение. Это Брой просто пробует на вкус ощущение самой неромантической близости. Коллинз просто отмахивается: — Поместимся. Кто-то из них должен был предложить спать на полу. Но Майкл не думает о таких неудобствах. Майкл тушит сигарету, кидает окурок к тому, что уже остыл со следом слюны Неда на бумажном краю, перетирает их твёрдой подошвой. Вместе, грубо, одно целое. Бумага под слоем пыли не сливается в одну грязь, она рвётся и распадается, так, что два окурка под одним ботинком остаются двумя окурками, а не чём-то целым. Нед большим пальцем стирает с ладони Майкла рыжий след крови. Ночь съедает привкус дыма и осторожные шаги. Слишком тихо, лишь потому что Майкл рядом с ним. Лишь потому что что-то случилось, что-то вынуждает держать джентльменское молчание. Брой не спрашивает. Плетётся к дому, воображая, что это что-то больше, чем выгода, чем стратегия и чем всё то, что должно быть свойственно настоящему лидеру. Майкл перепрыгивает через две ступеньки, такой обаятельный и безбашенный, наверняка ужасно тяжёлый, раз под ним скрипят относительно новые половицы. В квартире скучно и слишком одиноко. Нед не был в месте временной дислокации сообщников его приятеля, но точно знает, что там веселее. Там газеты летают у потолка от нервных заголовков, а не лежат скромной папочкой для последующей архивации на самой верхней полке. Там пьют не от скуки, а из-за необходимости оставаться в своём уме. Там Майкл и ещё много людей, язык которых извечно занимает вечно молчащий эфир существования. Теперь Майкл и здесь, но они молчат. Неду нечего сказать. Всё его внимание на пальто, на пиджаке, что Майкл снимает небрежно, на то, что бокс — наверное, очень действенный метод, чтобы нарастить такие мышцы. Что закатанные рукава смотрятся слишком хорошо, чтобы оставаться так долгое время. Их нужно либо скрыть под целомудренностью ткани, либо раскрыть окончательно. Нед прислоняется плечом к тверди дома, умоляя тонкие стены избавить его от искушения. От мыслей, что само мироздание печатает на его сознании нестираемыми чернилами. От Майкла Коллинза, который занимает его мысли, его рабочий день, а теперь ещё и кровать. И это совсем ничего не значит. Майкл даже под одеяло не лезет. — Ты веришь, что что-нибудь получится? — Коллинз спрашивает так обыденно, словно предполагает утвердительный ответ. Всё получится? Они не отдадут им Ирландию. Не сейчас, и, может быть, никогда, но так не хочется его расстраивать. Им ведь движет не глупость, а вера. Вера, что водит его к женщине, так, словно за ними не объявлена слежка. Вера, что ведёт его на баррикады и каждый раз спасает от длительного пребывания в тюрьме. У него такой внутренний стержень, что его не сломали ни реки крови, ни собственная жестокость. Нед остаётся в белье, целомудренно закрывающем его туловище и начало бёдер. Залезает под одеяло, сбивая все ткани, скрывающие кровать. — Попытаться всегда лучше, чем просто надеяться. — Это и да, и нет. Нед просто не любит выбирать выражения. Разговаривать — это не его. Он предпочёл бы никогда не говорить с Майклом, а только безнадёжно пялиться в голубые бездны его глаз, носить проклятые папки и молча, каждую секунду своего существования борясь с удушьем, любить. Не причиняя боли, не даруя счастья, просто смотреть как меняется мир, как сгорают перед ним машины, как выпадают из них кости, надеяться, что огонь, который Коллинз несёт по всей округе, никогда его не заденет. — Тебе правда было страшно тогда? — Майкл не лезет с объятиями. Не поворачивается в сторону. Чешет пальцы о пуговицу жилета, думая о чём-то своём. — В архиве. Страшно? Нет, только невыносимо нервно. Почти как в детстве, когда ощущаешь пружинистые шаги водящего за своим нелепым укрытием, выбранным для пряток. Только немного хуже, потому что прячешься не сам. Да, он говорил, что если Майкла застанут, он будет отвечать сам. Да, сводил брови к переносице, показывая высокую степень неудовлетворения наглостью тяжёлых пальцев, что никак не хотели отпускать материалы. Да, откровенно умалчивал, что если Майкла найдут, расстреляют не только Майкла, неожиданно прорвавшегося в секретное помещение, но и его, за то что допустил. Но это — слишком много переживаний для клерка, который побои слышит за несколькими сантиметрами бетона. — Я не боюсь, что меня арестуют, я боюсь, что ты не спасешься, Мик. — Брой говорит честно. Может быть, впервые полностью честно. Мик ничего не отвечает. Он даже не спит, и Нед хочет спросить, почему, но молчит. Потому что если стекло разобьёт железо пули, пусть он не спит. Если им суждено умереть так, пусть в последний момент Коллинз хотя бы подорвется с кровати. Если он такой чуткий и неспящий, Нед готов пойти на сделку с совестью и прижаться тёмной макушкой к его, закрытому рубашкой, плечу. Только для того, чтобы лучше спалось.