Всплеск

Золотистые лучи заката струились сквозь листву, окрашивая площадку рядом с видавшим виды фургоном в медовые тона. Теперь это место напоминало маленький, нелепый оазис. В двух шагах от кузова стояли вëдра, наполненные водой, которую чертыхающийся Снайпер согрел кипятильником — грелка заработала не сразу, и стрелку пришлось попотеть, чтобы вернуть её к жизни. Чуть поодаль стоял большой таз, вода в котором блестела от предзакатного солнца. Обычно наёмники пользовались общими душевыми, расположенными на базе, но Скаут теперь всё чаще задерживался у Манди. Он сам не до конца понимал, почему — может, ему нравились эротические журналы, которые старый извращенец хранил у себя в бардачке? Тёплый ветерок шевелил высокую траву, которая задевала ноги довольного Скаута. После утренней битвы он до сих пор был перепачкан пылью и порохом, горбинка на носу заклеена лейкопластырем, на лбу — несколько несерьëзных ссадин. Снайпер окинул паренька изучающим взглядом и хмыкнул. Да, аккуратность в бою — это не про Скаута. Когда-нибудь голову себе расшибëт такими темпами. Они сбросили одежду почти без стеснения — в такой глуши, где припарковался Снайпер, увидеть их может разве что профессиональный Шпион. Но Снайпер сразу же прострелит ему черепушку. Неизменно непоседливый Джереми, хоть и изрядно утомившийся после миссии, первым схватил ведро и с хитрой ухмылкой выплеснул воду на Снайпера. Струи брызг рассыпались в воздухе, словно жидкое серебро, и стрелок, фыркнув, отряхнулся. В глазах его светилось невольно появившееся удовольствие. — Ну, погоди, мальчишка, — проворчал он, однако его голос звучал тепло, без привычной сухости. Он наклонился, зачерпнул воду пластиковым ковшом и, не церемонясь, окропил парня. Скаут ойкнул и отпрыгнул в сторону, но Снайпер был меток — вода хлынула ровным потоком, окатив Скаута с головы до ног. Разведчик зажмурился, сплëвывая воду, и шутливо надул губы, а затем зафырчал и замотал головой, отряхивая волосы, словно счастливый от принятия водных процедур щенок. На мгновение он замер, любуясь тем, как янтарный свет заходящего солнца играет на крепкой мокрой груди Снайпера, как тонкие струйки стекают по его животу к самому паху. — Холодно? — спросил Разведчик, улыбаясь щербинкой между передних зубов. Снайпер обожал эту щербинку. — Ещё как. Пока ты тут хернёй страдал, вода остыть успела. Скаут театрально закатил глаза, а затем провёл перебинтованной ладонью по влажному животу Снайпера, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения. Джереми не удержался и, нагнувшись, поцеловал выпирающую тазовую кость мужчины. Тот будто бы и ухом не повёл. Тогда Скаут, с детским интересом наблюдая за реакцией Снайпера снизу вверх, лизнул нижнюю часть его живота. — Дурью не майся, — буркнул Снайпер. Джереми торжествующе посмотрел на него. Всё равно почувствовал, как его мышцы дрогнули, а дыхание участилось. Парень сильнее выкатил язык, чтобы захватить ещё больше площади чужого тела, но стрелок схватил его за ухо, обрывая инициативу: — Садись, — он кивнул на таз, в котором уже успела увязнуть вечерняя мошкара. — О-о-о, да тут целый бассейн! — Скаут засмеялся, стащил Снайперовы авиаторы прямо у него с носа и напялил на себя. — Ну и курорт ты тут устроил, старик! А цыпочки в микробикини будут? Манди цыкнул, пытаясь поймать прыгающего Джереми, затем усмирил его мимолётным поцелуем и посадил в таз. Скаут, хоть и поджал ноги, чтобы наверняка поместиться, вёл себя так, будто это была не старая кривобокая лохань, а джакузи в пятизвёздочном отеле. С удовлетворённым стоном он откинул голову назад, встретился взглядом со Снайпером и улыбнулся. Воздух, густой от дневного зноя, постепенно остывал, наполняясь свежестью. И всё-таки Скауту рядом со Снайпером было горячо. До безобразия. Манди сначала взял пористую, как пчелиные соты, губку, но затем сменил её на свою жёсткую мочалку и снисходительно вздохнул. Скаут весь был чумазый. Что, впрочем, неудивительно — это был стандартный вид Разведчика между "уже подрался" и "ещё не помылся". Он бежал в самое пекло, нарывался на противников, отстреливался, убегал, спотыкался и возвращался снова, ловя их по одному и маневрируя между препятствиями. И Снайпер, хотя и осуждал парнишку за неосторожность, всегда приглядывал за ним в прицел с невысказанной заботой. Пока Скаут полулёжа насвистывал незатейливую песенку, развалившись в тазу, как ленивец на спа-процедурах, Снайпер стал намыливать ему спину. Тот сначала задёргался — щекотно ведь! — но потом усмирился и только проворчал: — Эй, полегче там! Я не кастрюля, чтоб меня так скрести! Снайпер хмыкнул и смягчил движения. Он работал молча и деловито, методично растирая пену по худощавой фигуре до тех пор, пока грязь не сойдёт, стекая по позвоночнику. И с упоением наблюдал, как покрытые пыльной патиной участки кожи приобретают прежний сливочный оттенок. Стойкий шлейф хозяйственного мыла витал в воздухе, и Скаут почесал под носом указательным пальцем. Он был подозрительно тих. — Чего молчишь? — Снайпер легонько ущипнул его за бок, обращая на себя внимание. — Хочу и молчу, — пробубнил Скаут. — Ты давай там, не филонь. Он поёрзал и добавил: — Но задницу я сам помою. Манди замечает, как у парня розовеют уши. Не меняя локацию, он просовывает руки подмышками Джереми и начинает тереть его грудную клетку, живот и рёбра. И чем дольше длится этот ритуал, тем чаще и интенсивнее Скаут закусывает губу и зажмуривает глаза. Снайперу сзади не увидеть всех этих ужимок, зато Джереми ясно ощущает на своей шее жгучее, немного сиплое от табака дыхание стрелка. — Ты там... э-э-э... — Разведчик внезапно поджимает ноги к самой груди, обхватив колени руками, словно хочет спрятаться. Снайпер выглядывает из-за намыленного плеча, чтобы уловить эмоции на его лице, и замечает между стиснутых ног его юношеское возбуждение. Он еле слышно усмехается и спрашивает низко, с хрипотцой: — Чё, никогда тебя так не мыли? — Да ты... Ты просто трёшь, как... — Как что? — Как кастрюлю ты меня трёшь, придурок! — Джереми повысил голос, обернулся и тут же пожалел об этом. Потому что Снайпер теперь мог видеть его смущённый густой румянец во всей красе. Мужчина наклоняется ближе, губы почти касаются мокрого уха, а ладонь скользит вниз, едва пересекая линию оволосения, за которой начинается откровенность. Скаут брыкнулся, расплескав воду: — Сам я себя помою! А ну вали отсюда и жди своей очереди! Он выхватил мочалку из рук Снайпера и принялся неистово шоркать себя, пытаясь не встречаться взглядами с австралийцем. Тот засмеялся и отошёл в сторону. На секунду около фургона вспыхнул огонёк — Снайпер зажёг сигарету. Истлела последняя полоска заката. В лиловом небе задрожали первые звёзды, и вдалеке, в окнах базы, кое-где уже зажгли свет. Слышны далёкие крики Солдата и Подрывника — снова выпили и о чём-то отчаянно, но всё ещё по-дружески спорили. Воздух уже совсем остыл. Скаут точно не понимал, влюблён ли он. У него было туго с нежными чувствами, особенно если речь заходила о занудах в шляпах. Но когда Снайпер, обычно такой грубый и нелюдимый, выплюнул сигарету и по первому зову принёс ему полотенце, когда он мягко, будто по-отцовски растрепал его влажную макушку, в груди у Скаута что-то сжалось — странное, тёплое и чуть колючее, как первый весенний одуванчик. Да, он не позволил мыть себя дальше и прогнал, плюясь и ругаясь. Но его пальцы, вцепившиеся в борты импровизированной ванны, дрожали совсем не от злости. А от того, что каждое прикосновение Снайпера оставляло на его теле невидимые ожоги. Как ему хотелось простыть! Чтобы зябким вечерним воздухом продуло шею и начало стрелять, как из пулемёта Хэви, чтобы завалиться в постель с градусником подмышкой и не вылезать, чихая и шмыгая носом, чтобы сама Мисс Полинг пришла проведать его. Но он не мог, потому что Снайпер обжигал его. Он разводил в его теле неугасамое пламя, которое нельзя было потушить ни остывшей водой, в которой он плескался, ни ветром, ни первыми здравыми мыслями в его голове. Скаут не знал, любил ли он. Вероятно, не любил — как можно что-то чувствовать к такому ворчуну-тихушнику? Но голова опустела от размышлений, когда они вошли в фургон, и Снайпер, ничуть не колеблющийся, притянул его к себе. — Ну вот, хоть на человека стал похож. А то всё кастрюля да кастрюля, — прошептал Снайпер, поправляя мокрые вихры Скаута, торчащие, как у провинившегося ёжика. Скаут спрятал улыбку в махровом полотенце. Он дёрнул Снайпера за его тёмно-каштановые волосы, отросшие ниже затылка, и произнёс с привычно ехидным выражением: — А ты вот до сих пор на засранца похож. Даже не лезь ко мне обжиматься, не то запачка...! Снайпер не поцеловал его. Шершавые губы еле коснулись ругающегося рта, словно боясь оставить след. Снайпер не давил, не настаивал — почти незаметно прижался. Проверял, не отпрянет ли, не заверещит ли. И Скаут не отпрянул. Скаут сам поцеловал его. Когда их губы отлипли друг от друга спустя несколько бесконечно трепетных минут, Снайпер вполголоса сказал: — Вот подогрею воду заново — сам меня и помоешь. Со всей дури можешь тереть. Как жирную-прежирную сковородку.