crimson red paint on his lips

      Дазай никогда не думал, что окажется в такой ситуации, но вот он, перед зеркалом в ванной, смотрит на своё отражение и держит… помаду.       Господи, если бы не тот голодный взгляд Чуи в отделе косметики, когда Осаму просто придуривался, он бы никогда не узнал про этот странный кинк. Хотя… не тентакли какие-нибудь — и на том спасибо. Уж помаду на губах он точно переживёт, лишь бы ещё раз увидеть то самое выражение лица.       От одних лишь воспоминаний тугой узел в низу живота скручивается крепче, а рука с помадой подрагивает. Он не волнуется. Уже немного наловчился до этого и даже оттенок подходящий подобрал (не без помощи Йосано, храни Господь её добрую душу). Просто… трепетно как-то.       Дазай бросает взгляд на наручные часы: до прихода Чуи остаётся минут десять.       — Ладно… — бормочет он, выкручивая алый стик. Помада пахнет приятно и ненавязчиво сладко. — Если ты не оценишь, я слиняю в Зимбабве и оставлю твою мелкую тушку тут гнить в одиночестве. — Подумав, он хмыкает. — Всё равно тебя никто, кроме меня, не вытерпит, так ведь?       Осаму смотрит в зеркало и аккуратно ведёт стержнем по верхней губе — вслед за ним ярко очерчивается контур. Он сосредоточенно повторяет то же самое движение на нижней и подтирает пару неровностей ватной палочкой. Акико говорила что-то про, прости господи, карандаши для губ, но он пока ещё не так низко пал. Однако это всё равно не уберегло его от дурацких шуток про косметичку в подарок на день рождения.       Не дай Бог кто-то ещё узнает… Дазай лишь надеется, что бутылки жутко дорогого и несомненно редкого вина из коллекции Чуи хватит для того, чтобы Йосано молчала до конца своих дней. Накахара рано или поздно спалит пропажу, конечно, но уж его гнев Осаму переживёт. Ну, или очень убедительно соврёт, что Чуя вылакал эту самую бутылку в одну из редких ночей, когда они позволяли себе расслабляться и не думать ни о чём.       И всё же умение не задавать лишних вопросов — одна из лучших черт Акико. Дазай не впервые пользовался её суперспособностью хранить секреты как зеницу ока. Оставалось только догадываться, сколько ещё грязных тайн каждого члена Детективного агентства покоится на дне её медицинского саквояжа за тысячью замков.       Он комично растягивает губы, щедро заполняет их пигментом и убирает помаду на край раковины. Сжимает, очень сосредоточенно и хмуро трёт одну губу об другую — видел, как-то же самое делала ещё Анэ-сан, когда освежала макияж перед собраниями в мафии. Кто бы мог подумать, что такая мелочь пригодится. А Чуя всегда говорит, что Дазай запоминает только бестолковые факты. Ничегошеньки он не понимает.       Осаму берёт сухую салфетку, кладёт её между губ и оставляет отпечаток, чтобы убрать излишки. Мятая салфетка летит в мусорку, а помада — в «суицидный наборчик» под ванной, от чужих глаз подальше. Суицидным его, конечно же, назвал Чуя: правда лезвий там давно не водилось, лишь мотки бинтов и коллекция шпилек для того, чтобы их закреплять. Накахара даже таблетки все повыбрасывал, ревизор недоделанный.       Дазай смотрит в отражение. Поворачивает голову влево и вправо, чтобы полностью оценить вид. Теперь губы выглядят как-то полнее, но это… по-своему красиво. И довольно вызывающе, чего уж тут скрывать. Кажется, он начинает понимать, что такого Чуя нашёл в этой фантазии, от которой сам так завёлся.       Интересно, а он сам согласится…       Мысль обрывается, когда в замочной скважине скрипит ключ. Дазай бросает финальный взгляд в зеркало, гасит свет в ванной и семенит в спальню, где он уже устроил томный полумрак — чтобы Чуя не сразу заметил свой «подарок».       Он плюхается в постель, берёт первую попавшуюся книгу и ждёт, чувствуя, как сердце подскакивает куда-то к горлу. Это не первый раз, когда они пробуют что-то особенное, но почему-то именно сейчас волнение даёт о себе знать. Глупости какие. Всё же под контролем.       — …ты не поверишь, что эти идиоты натворили сегодня, — шипит Накахара, стоит пересечь порог спальни. Он облегчённо сбрасывает пиджак на комод, разминает затёкшие плечи и тянется к запонкам на рубашке. — Блядь, сто раз говорил, что соглашения с синдикатами нельзя… — Чуя обрывается на полуслове. — Что за херня, Дазай?       Осаму показывает глаза над раскрытой книгой и вскидывает брови.       — Что такое, крошка?       — Ты что-то натворил. — Накахара кивает сам себе, оглядывает комнату и, не найдя ничего подозрительного, смотрит на Дазая. — Признавайся, я слишком устал, чтобы…       — Ничего я не натворил, — беспечно хмыкает Осаму. Кончики пальцев, вцепившиеся в книгу, становятся влажными. — Не понимаю, о чём ты.       — Ты держишь книгу вверх ногами, блядь. Думаешь, я совсем идиот? — Чуя скептично выгибает бровь, кладёт запонки на специальную подставку и выдёргивает полы винного цвета рубашки из-под пояса брюк. — Лучше скажи сам.       Дазай на вытянутых руках переворачивает книгу — так, чтобы Чуя не увидел его лица. Хмурится: и правда. Надо же так проколоться.       — Я тренировал навык чтения вверх ногами, — невозмутимо отвечает Осаму. — Полезно, когда приходится висеть вверх тормашками, тебе ли не знать.       — Ага, пизди больше, — бросает Чуя.       Рубашка летит к пиджаку на комод. Под весом Накахары прогибается матрас, а Дазай вновь выглядывает над книгой и замечает, как Чуя в одних брюках подползает к нему на коленях. Даже брошенную одежду в шкаф не убрал, значит, и правда устал. А сам вечно орёт, стоит оставить штаны в гостиной или ещё где. Маленький лицемер.       Осаму подтягивает колени к груди и продолжает ломать комедию с книгой, пряча за ней лицо. Чуя вопросительно хмурится, касается пальцами голой щиколотки и скользит под домашние штаны, оглаживая голень.       — Ну, что ты там прячешь, придурок? — несмотря на оскорбление, звучит мягко и вкрадчиво. Почти мурлыкающе. Таким его голос становится только тогда, когда Чуя возбуждён.       Хрипотца бьёт по и так оголённым нервам. Дазай делает глубокий вдох и захлопывает книгу. Он внимательно и цепко следит за тем, как вытягивается лицо Накахары, а эмоции вытесняют одна другую: изумление, понимание, немой вопрос, щемящая нежность и… о да, то самое.       Сгущающаяся похоть.       — Ты… — хрипит Чуя. Пальцы на голени сжимаются. — Как?.. Когда…       Дазай откладывает книгу на прикроватную тумбу, вскидывает подбородок с толикой превосходства и растягивает алые губы в усмешке.       — Крошка, твоё лицо всегда говорит само за себя. Прямо-таки бегущая строка: «Я сойду с ума, если ты когда-нибудь накрасишь губы». Давно пора было привыкнуть, что я могу прочитать все твои выразительные мыслишки в два счёта.       Накахара тяжело сглатывает и подползает ближе. Осаму разводит колени в стороны, подпуская Чую к себе, однако тычет пальцем в его голую грудь, не давая приблизиться вплотную. В голубых глазах закипает секундное недовольство.       — Будешь выдвигать условия? — низко спрашивает Накахара.       Вторая ладонь с нажимом скользит по щиколотке, двигаясь вверх. Дазай почти готов послать к чёрту правила, которые сам же и придумал перед тем, как решиться на эту крохотную авантюру. Однако застывшее в благоговении и откровенной нужде лицо Чуи придаёт сил.       Как минимум позорное бегство в Зимбабве откладывается на неопределённый срок. Это хороший знак.       — Два, — сглотнув, отвечает Дазай. Он легонько пихает Накахару в грудь и вскидывает пальцы перед его лицом. Те остаются незамеченными, потому что Чуя продолжает пожирать взглядом алые губы Осаму, но, кажется, слух ему не отбило, судя по слабому кивку. — Не трогать, — говорит Дазай, загибая палец. — Не шевелиться. — На этой фразе Чуя поджимает губы, словно ребёнок, которому отказали в лакомстве после противного супа. Хмыкнув, Осаму продолжает: — Хотя нет, три. Не отводить взгляд.       — Мог и не уточнять, — медленно говорит Накахара, облизывая нижнюю губу. — Я скорее сдохну, чем отвернусь.       — Хороший мальчик, — насмешливо отвечает Дазай, а затем хмуро опускает взгляд на ладони Чуи, что всё ещё загипнотизированно гладят его голени под тканью домашних штанов. Он шлёпает по запястьям, и Чуя разочарованно шипит, когда исчезает контакт кожи к коже. — Беру свои слова обратно. Тебя ещё дрессировать и дрессировать.       — Заткнись. Иначе я нагну тебя прямо сейчас и наплюю на правила, — сжав челюсти, выплёвывает Накахара.       — Но так ведь неинтересно? — Дазай кокетливо ведёт плечом и ускользает из кольца загребущих рук, перебираясь к изножью кровати.       Ладони Чуи обессилено падают на матрас, и он посылает Дазаю убийственный, но побеждённый взгляд через плечо.       — Ненавижу твои ебучие игры.       — Неправда, крошка. — Осаму следит за тем, как Накахара перебирается к изголовью и удобно откидывается спиной на подушки, разводя руки в стороны и устраивая их по бокам. Он приподнимает таз, демонстрируя вставший под плотной тканью брюк член и вскидывает бровь, как бы говоря: «Ну, приступай». Дазай скользит взглядом по острым ключицам, мышцам груди и торсу. Задерживается на чёрном чокере, что ярко выделяется на шее. Под кожаной полоской дёргается кадык, когда Чуя сглатывает. На бледной коже красиво играют тени полумрака спальни. Рот сам наполняется слюной, когда Осаму говорит: — Ты тоже от них в восторге.       Чуя цокает и хочет скосить взгляд вбок, но вспоминает об уговоре и недовольно поджимает губы. Дазай ухмыляется и упирается ладонями в матрас, чтобы подползти ближе. Устроиться между разведённых ног Накахары и провести одним лишь кончиком носа по ложбинке груди. Слышит шорох — Чуя сжимает руки в кулаки. С его губ слетает шумный вздох, и он вскидывает голову к потолку, освобождая Осаму пространство для того, что тот собирается делать.       Кончик носа утыкается в ярёмную впадинку, и Дазай вдыхает запах Чуи: терпкий и густой. От него пахнет древесными нотами парфюма, кожей и табаком. Осаму никогда не признается, что одно лишь это сочетание ароматов способно заставить его трепетать от обжигающе-жалящей тяжести в низу живота. Не признается, потому что иначе Чуя полноценно начнёт этим пользоваться, а Дазай не может себе позволить стать ещё более зависимым от него, чем уже. Не то чтобы Чуя не пользовался… просто зачастую это выходило как-то интуитивно, без хитрого умысла.       Если бы он только знал, какой на самом деле властью обладает над истрёпанным сердцем Дазая.       Он спускается ниже и ведёт языком по коже, собирая соль и естественный вкус Чуи. Ладони ложатся на крепкие бока, и под кончиками пальцев ощущается то, как напряжены его мышцы, как много усилий он прилагает, чтобы не дёрнуться и не запустить пальцы в волосы на макушке Дазая, что так привычно. Осаму вновь почти жалеет о выдвинутых условиях.       Пока Накахара не вздрагивает от горячего языка, методично обводящего каждую мышцу пресса, и бьёт кулаком ни в чём не повинный матрас.       — Чуя-Чуя-Чуя… — шепчет Дазай где-то в районе пупка. — Ты так предсказуем.       — Пошевеливайся, блядь, — шипит Накахара сквозь зубы. — Я не намерен ждать до утра.       — Нет, — говорит Осаму. Он поднимает голову и обхватывает твёрдый член сквозь брюки, отчего раздаётся нервный рык. — Ты будешь ждать до утра, если я захочу. Хочешь ведь посмотреть, как моя помада, которую я, между прочим, очень аккуратно наносил, симпатично размажется по твоему члену.       Упрямая складка между бровей Чуи разглаживается, когда Дазай заканчивает предложение и ухмыляется. Как же легко его умаслить: всё ещё тяжело дышит, всё ещё сидит с гордо вскинутым подбородком и горящими своеволием глазами, но посмотрите-ка… стоит напомнить, ради чего это всё, и Накахара становится почти шёлковым.       Вероятно, стоит выдвинуть Мори предложение о пересмотре системы премирования в Портовой мафии. Только для исполнительного комитета. Лишь для одного из них. Персональное.       Дазай ослабляет хватку и тянется к ремню. Царапает стальные клёпки в коже, обводит кончиком пальца холодную пряжку, подразнивая. Чувствует, как под его ладонью Чуя едва заметно льнёт к каждому прикосновению — и хоть этого чертовски мало, всё равно пытается. Упрямец.       Но от этого ведёт. И пусть Дазай давно смирился со своей патологической тягой к Чуе, струящейся по телу на уровне ДНК, и пусть он изо всех сил старается держать её в узде, видеть, как Накахара тоже сходит от него с ума — приятно. Нет, не просто приятно.       Это восхитительно. Рядом с Чуей Дазай чувствует себя восхитительно, и к этому ощущению можно с лёгкостью привыкнуть. Незаметно, мало-помалу, но так крепко, что потом становится тошно без этого. Метафора наркотического привыкания уже кажется недостаточной, чтобы описать их.       Вдоволь наигравшись с ремнём и нервами Накахары, Осаму медленно расстёгивает пряжку. Звук, с которым вжикает собачка ширинки, бьёт по перепонкам. Они оба вздрагивают — предвкушение секса зашкаливает, и Дазай сглатывает вязкую слюну во рту, когда видит выступившее мокрое пятно на белье Чуи.       Он тянет ткань брюк вниз, и Чуя слегка приподнимается на локтях, чтобы ему помочь. Когда мешающая одежда наконец-то покидает зону кровати, Дазай склоняется над подрагивающим в белье членом и прижимается к нему щекой, поднимая взгляд на Накахару из-под ресниц.       Тот ёрзает на месте, сгибает ноги в коленях и изо всех сил давит в себе порыв вскинуть бёдра, чтобы ощутить чуть больше трения, чем позволено. Осаму довольно хмыкает.       — Хорошо стараешься, крошка.       — Дазай, — хрипит Чуя, когда Осаму поднимает голову и скользит подбородком по всей длине члена, едва касаясь сквозь ткань, — я буду стараться лучше, если ты прекратишь устраивать спект… ах! — он прерывается и давится вздохом, стоит Дазаю аккуратно, так, чтобы не запачкать бельё помадой, высунуть язык и облизать влажное пятно на белье.       — Что-то сказал? — спрашивает Осаму, отрываясь от призывно дёргающегося члена. — Прости, из-за стонов не расслышал.       — Ублюдок. — Если бы Накахара имел способность убивать взглядом, Дазай бы уже был мёртв. Чуя сгребает в ладони простыню и сжимает едва не до треска ткани. Смотрит упрямо. — Больше не дождёшься.       — О, — улыбается Осаму. — Я понял.       Он кивает сам себе, подцепляет край трусов и торопливо стаскивает — к чёрту медлительность, самому уже не терпится стереть эту непокорную непоколебимость с лица Накахары. Мнимое спокойствие уже треснуло с первыми стонами, но всё равно. Недостаточно.       Это грёбаный вызов.       Дазай Осаму любит, когда ему бросают вызовы. Раз за разом доказывать своё превосходство — что может быть лучше? Эта игра в поддавки никогда не надоест.       Он резко припадает губами к косым мышцам и оставляет алый отпечаток губ. Смотрит на этот след, как на произведение искусства, вскидывает голову и убеждается: Чуя тоже не может оторвать взгляд от следов помады на своей коже.       Раньше красным её украшали только следы Порчи и кровь, но это… что-то совсем новое. Будоражащее воображение.       Дазай целует тазовую косточку, слегка царапая зубами. Ныряет лицом в складку между бедром и пахом и выцеловывает каждый сантиметр, пока Чуя мечется от невозможности получить то, что он хочет. Члена едва уловимо касается то ткань домашней футболки Осаму, когда он наклоняется, чтобы оставить новую отметку, то дрожащее тёплое дыхание, то холод спальни.       Осаму очень хочется юркнуть языком в уретру и слизать выступившую солёную смазку.       Но невозможно остановиться метить Чую алыми отпечатками: они покрывают уже и внутренние стороны бёдер, низ живота, тазовые косточки и один даже красуется на ягодице.       — Дазай… — выдыхает Накахара в потолок. Он опускает взгляд, смоль в его глазах почти полностью поглощает лазурь. Чуя сдувает упавшую на лоб кудрявую прядь, облизывает пересохшие губы и смотрит так по-блядски просяще, что внутренности скручивает в узел. — Если ты сейчас не прекратишь, тебе придётся заново красить губы.       — Не волнуйся, крошка… — Дазай упирается ладонями в матрас и склоняется над головкой члена. Видит, как Чуя судорожно вздыхает, и уголок его рта тянется вверх. — Помады хватит не на один раз.       Он, наконец, обхватывает ртом головку и чувствует вяжущую соль на языке. Слышит, как Накахара сдавленно стонет в кулак и, кажется, стукается затылком об изголовье кровати. Бедняжка. Дазай бы его даже пожалел, не будь рот занят кое-чем более интересным.       Осаму перестаёт осторожничать с помадой и даже наоборот будто бы старается оставить как можно больше следов на члене: скользит губами по длине вверх и вниз, целует выступающие венки, мажет по мошонке, вбирая поочерёдно яйца в рот, а затем возвращается к члену. Обводит языком головку, давит на уздечку и насаживается чуть глубже, отчего Чуя, словно подстреленный, резко вскидывает таз. Горло саднит, Дазай едва не давится.       Он отстраняется и щурится, глядя на Чую сквозь выступившие в уголках глаз слёзы.       — Я всё ещё могу заставить тебя ждать до утра, помнишь? — вкрадчиво спрашивает он.       В подтверждение своим словам Осаму выпрямляется, и Накахара разочарованно втягивает носом воздух. Он буквально жрёт Дазая взглядом. Наверняка помада наконец-то размазалась по лицу, как Чуя себе и воображал в своих крошечных грязных фантазиях. Судя по алым разводам на члене — определённо да.       Но то, каким жалобным тоном он произносит следующую фразу, вмиг выбивает воздух из лёгких:       — Пожалуйста… — просит он. — Дай мне… я хочу… сам.       Фраза выходит смазанной и незаконченной, но Дазай прекрасно понимает, о чём его просят. И, боже, если бы хоть одна живая душа могла услышать эти умоляющие нотки… ну, то определённо был бы уже не жилец. Хотя Осаму и сам уже близок к смерти, судя по тому, как громко бухает сердце о рёбра, грозясь проломить кости к чёртовой матери.       Ну, его собственный член, давно стоящий колом в штанах, как минимум грозится порвать бельё от такого.       Словно на привязи, он вновь опускается к паху и замирает, глядя на Накахару. Едва заметно кивает, давая добро. Потому что отказать невозможно. Не тогда, когда Чуя смотрит с таким кипящим обожанием и выворачивающим душу покорным ожиданием ответа. Дазай привык к нему всякому: взрывному, злому, спокойному, нежному и даже, Боже упаси, сентиментальному, но очень-очень редко доводится видеть Чую вот таким.       Нуждающимся. Нуждающимся в нём.       Накахара тут же отнимает спину от подушек и запускает пальцы в каштановые пряди, едва не жмурясь от наслаждения. Тыльная сторона левой руки властно скользит по горящей, влажной коже щёк Осаму, спускается к подбородку.       Большой палец раздвигает алые губы, юркает внутрь, и его тут же встречает ловкий язык, а затем оттягивает нижнюю, смазывая помаду. Накахара возвращает ладонь на матрас и упирается в него за своей спиной для устойчивости. Правая рука давит на затылок, и Дазай — как будто у него был выбор — подчиняется. Чуя обхватывает свой член, направляет головку к раскрытым в готовности губам и скользит по ним, а затем легонько шлёпает по нижней. Вновь запускает руку в волосы на макушке и давит, чтобы Осаму взял в рот.       Рывком приподнимает бёдра над кроватью и вбивается в чужое горло. Дазай мычит от того, как его рот бесстыдно, пошло и грязно трахают. Он чувствует, с какой силой Чуя сжимает волосы у корней, и от этого башню сносит ещё сильнее. До мушек перед зажмуренными глазами, до головокружения, до абсолютного вакуума с почти полным отсутствием мыслей, кроме одной: «Блядский боже».       А когда Накахара начинает громко стонать, от восторга едва не закладывает уши, потому что… чёрт, сколько он об этом мечтал вообще? Как часто думал с тех пор, как Дазай всего лишь шутливо помахал перед лицом раскрытой красной помадой и сказал что-то вроде: «Как думаешь, мне бы пошло?»       Судя по всему, ему охуенно пошло.       Чуя близок, Осаму знает. Он чувствует это по учащённым сбитым вздохам, по беспорядочности хаотичных движений, да даже по тому, как меняется тон его стонов. Дазай намерен проглотить всё до последней капли и недовольно мычит, когда Накахара тянет его за волосы и оттаскивает от своего члена.       От губ Осаму тянется тонкая розовая нить, весь рот влажный, кожа на подбородке ощущается стянутой от того, как много на ней уже подсохшей слюны. Чуя приподнимается на коленях. Его глаза выглядят какими-то нечеловечески пьяными, будто он только что снюхал дорогу и шлифанул это великолепие бутылкой виски в одного. Дазай уверен: сам сейчас выглядит едва ли трезвее.       — Крошка, я ещё не закончил, — хрипит он и тянется обратно.       Капризно хмурится, когда Чуя не даёт двинуться. И так сломал всю игру к чёртовой матери, а теперь ещё и инициативу окончательно перехватил.       — Это мне решать, — нахально отвечает он.       Чуя обхватывает член ладонью, тянет Осаму за волосы ближе, пара движений — и он с шипением кончает прямо на лицо. Дазай лишь успевает закрыть глаза и открыть рот, чтобы поймать то, что причиталось ему по праву, пока не вмешался кое-кто нетерпеливый.       Он слизывает вязкую, ещё тёплую сперму с губ и жмурится, тяжело дыша. Чуя, кажется, вынужденно поспешно пришедший в себя после оргазма, шуршит чем-то на кровати, а затем Дазай чувствует, как мягко и нежно вытирают его лицо. Глаза, щёки. Он морщит нос и бубнит:       — Какое расточительство.       — Да помолчи ты, блядь, хоть сейчас, — судя по тону, Накахара очень сосредоточен в своей миссии очистить глаза Осаму от остатков спермы, чтобы он не заработал конъюнктивит из-за чужих кинков. — Всё.       — Очередная порция неплохих генов канула в Лету…       Дазай усмехается и осторожно открывает глаза. Первое, что он видит, — раскрасневшееся лицо Чуи. На нём всё ещё сохранился отпечаток восхищения, что захлестнуло его от исполнившейся… мечты? Фантазии? Скорее, второе. Хотя восторг по силе тянет явно на первое.       Накахара, спохватившись, отбрасывает в сторону испорченное покрывало. Тяжело сглатывает, будто собирается сказать что-то очень важное или по меньшей мере признаться в том, что все эти годы тайно дрочил на Дазая (как будто он не в курсе, занимался тем же самым — на Чую).       — Что? — Осаму несмешливо вскидывает бровь.       И охает, когда его щёки обхватывают тёплые ладони, а Чуя оказывается близко-близко, едва касаясь кончиком носа чужого.       — Ты.       — Я, — кивает Дазай.       Они всё ещё стоят на коленях посреди кровати. Чуя всё ещё голый, взъерошенный и перепачкан в помаде ниже пояса. Осаму… даже знать не хочет, как он выглядит. Наверняка проститутки ночной Йокогамы были бы куда опрятнее, хотя Чую, видимо, всё очень даже устраивает.       — Сволочь коварная, — шепчет Накахара в его губы и целует. Пожалуй, это самое близкое к: «Спасибо, что сделал это для меня».       Целует так сладко, что колени едва не подкашиваются.       А нет, подкашивается, потому что Дазай чувствует, как падает спиной на мягкий матрас и оказывается придавленным Чуей. Его целуют так жарко и влажно, прикасаются так жадно и горячо, что Осаму кажется: ещё секунда, и он взорвётся от распирающего внутренности очень лёгкого и одновременно очень большого чувства.       Чуя невозможно горячий, напористый и щедрый на ласку. Его руки оказываются повсюду: едва не до треска сжимают ткань футболки на животе, мнут бока и бёдра, ногти царапают торс. Влажные поцелуи-укусы жалятся на шее, ключицах, подбородке — Осаму шипит, когда Накахара грубо втягивает кожу ртом под челюстью и качает тазом, потираясь о твёрдый пах.       — Ты… — бормочет Дазай, но обрывает сам себя громким вздохом, когда его переворачивают на живот и рывком стаскивают домашние штаны. — Не стоит ли…       Он неопределённо машет рукой на перепачканный в помаде член Чуи, оборачиваясь через плечо. Тот, будто только вспомнил, чем они вообще занимались, хмурится, но вскидывает решительный взгляд и тычет пальцем в Осаму.       — Не смей сдвинуться с места.       А затем семенит в ванную и хлопает дверью. За ней гремят какие-то банки — кажется, Чуя слишком поторопился в своём стремлении вернуть должок и снёс содержимое полки у входа.       Дазай вздыхает и утыкается лицом в подушку, блаженно улыбаясь от предвкушения.       — Как будто я могу, — отвечает тихо в пустоту.