Beauté et laideur

***

      Ваня в очередной раз настойчиво ударяет кулаком в дверь.           Ответом служит тишина. Страшная, пронизывающая, позволяющая тошнотворному волнению окутывать подростковый разум, заполняющая душу до отказа омерзительным ощущением необъятной беспомощности.         Саша по ту сторону комнаты молчит. Пущин знает, что он там. А ещё знает, что случилось что-то страшное, иначе не объяснить Пушкинское желание закрыться, спрятаться, отстраниться от реального мира. Ване казалось, ничто не способно заставить Сашу уйти в себя, ни одно событие в мире не смогло бы отнять у него безграничное желание познавать окружающий мир, радоваться ему, пытаться исследовать и понять.       Ничто и никто. Или всё-таки..?       — Саша, открой, — Пущин упорно колотит по деревянной поверхности, отчего костяшки нещадно саднит и наконец, выдохшись, Ваня упирается лбом в холодный кедр, вдруг улавливая на каком-то тончайшем уровне тихие всхлипы по ту сторону. Внутри всё переворачивается, разбивается, рвётся. Внутренности безжалостно саднит от осознания собственной бесполезности.       Больше всего убивает незнание. Ваня банально не понимает, что произошло и как помочь. Это душит, ломает изнутри, вынуждая крепко зажмуриться и откинуть голову назад. Пущин, кажется, впервые не знает, что делать.       — Саша, прошу тебя, — почти шепчет, чувствуя, как его, Пушкина, самого родного и близкого человека, там трясёт от накрывших словно ураганом эмоций. Ваня ждёт. На самом деле, он готов тут пробыть хоть вечность, просидеть до утра, пока другу не придёт в голову, что пропускать занятия – отвратительная затея, и он всё-таки решится выйти из комнаты. Ване плевать. Сейчас ему просто необходимо знать, что с Сашей всё хорошо, даже, если это будет стоить ему бессонной ночи и утренних замечаний от надзирателей о неподобающем внешнем виде.       По ту сторону неожиданно раздаётся мерное шуршание.       Образовавшуюся тишину нарушает звонкий  лязг металлической защёлки межкомнатного замка. Ваня замирает, не веря своим глазам, ушам и всем остальным органам чувств вместе взятым. Он медлит, боясь спугнуть внезапно явившееся чудо, стоит как вкопанный, не в силах перебороть зарождающееся внутренне волнение от всего происходящего. Осторожно, будто желая остаться незамеченным, самыми кончиками пальцев давит на дверное полотно.       Дверь слабо скрипит, являя перед Ваней звенящую пустоту. Юноша пристально оглядывает обстановку внутри, цепляясь взглядом за скрюченную на кровати в позе лотоса фигуру. Из-за полного отсутствия освещения не сразу удается заметить друга, чей черный длиннополый сюртук, сливающийся с таким же темным постельным бельем и мрачными стенами, будто намеренно скрывает хозяина комнаты от посторонних глаз.       Пущин хмурится, замечая что-то инородное во внешнем виде друга. Сашины плечи подрагивают, выдавая с головой состояние подростка. Ваня бесшумно затворяет за собой дверь, отсекая последний источник света. Темнота окутывает с ног до головы, даря ещё большее ощущение бессилия.                        Благодаря лунному свету, пробивающемуся сквозь незашторенные окна, Ваня сразу же находит на столе огарок почти истлевшей свечи. Тенью приближается к ней, хватает с поверхности стола спички, зажигая через мгновение искривлённый фитиль.        Саша не реагирует, молчит, не двигается. Наконец, имея возможность лучше рассмотреть друга, Пущину удается понять, что же так сильно встревожило его при первом взгляде на Пушкина. Ночной колпак, плотно натянутый почти до самых глаз, кисточка которого мерно покачивалась, представая такой нелепо-комичной в сложившихся обстоятельствах.       Ване, к слову, абсолютно не до смеха.       Он бесшумно подходит, присаживаясь на корточки у кровати и молчит. Так глупо, абсурдно и бессмысленно. Ваня чувствует себя загнанным в капкан животным, не способным самостоятельно выбраться.       Пущину всегда было что сказать, посоветовать, рекомендовать. Сейчас же в голове полнейшая ересь. Предложения не вяжутся, мысли путаются, рождая в сознании такие бесполезные и идиотские идеи, от которых хочется выть.        — Сашенька.. — он запинается, осознавая в моменте всю ничтожность своих попыток в чём-либо разобраться и как-либо помочь. — Не молчи, пожалуйста.       Пушкин вдруг слишком резко, несвойственно для самого себя, склоняется головой к коленям, а затем также стремительно оборачивается на друга. Глаза опухшие, красные, застеленные пеленой слёз, смотрят одновременно укоризненно и жалко. У Вани внутри всё скручивает от этого взгляда, в горле встаёт ком. Он нутром ощущает тот шторм, который бушует в эту секунду в чужой душе.       Саша не способен сейчас издать и звука. Солёные капли непроизвольно струятся по щекам, вынуждая сердце Пущина замирать на всё большее время.       — Он тебя бил? Издевался? — голос звучит совсем жалко и тихо. Ваня знал, что Пушкин около получаса назад вернулся от Пилецкого после отработки. Телесные наказания в Империи то отменили, но, зная натуру старшего надзирателя, можно было ожидать чего угодно. Самому Пущину не раз доставались хлёсткие удары указкой по пальцам, плечам, спине. После них оставались омерзительные красные полосы, боль от которых сохранялась на несколько дней, каждый раз напоминая их обладателю о собственной провинности.        — Лучше бы бил, — глухо отвечает Саша, шмыгая носом. Юноша нервно, с остервенелой яростью утирает с подбородка мешающие слезы, а затем, психанув, срывает с себя головной убор.       У Вани внутри всё обрывается. Рука непроизвольно тянется к приоткрывшимся от шока губам. В свете дрожащего огня Пущин видит отвратительно-неряшливо выбритую голову, в некоторых местах которой волосы ещё имели хоть какую-то, минимальную, но длину, однако в большинстве своём были обриты под самые корни. Ваня шумно сглатывает, не в силах вымолвить ничего здравого. Сашины плечи с новой силой начинают подрагивать, пока их обладатель яростно впивается зубами в собственные пальцы, желая перекрыть физической болью рвущиеся наружу эмоции.       — Ты видишь, что он со мной сделал, — голос срывается. Саша судорожно рыдает. — Видишь?       У Вани пропадает дар речи. Он мог предположить, что угодно: розги, рукоприкладство, даже поставить на гречку вместо гороха Пилецкий был способен, но только не на подобное варварство.. Перед глазами ясно предстает картина, как Мартын Степанович, мерзко посмеиваясь, проходится острыми лезвиями по чужой голове. Как он самодовольно наблюдает за чужими страданиями, заставив Пушкина собственными руками собирать с пола прелестные мягкие кудри и складывать их в заранее приготовленное железное ведро.       Пущин со злостью подрывается на ноги, яростно сметает со стола лежащие на нём учебные листы, разрисованные различными карикатурами, нервно наматывает несколько кругов по комнате. Он готов избить Пилецкого, сломать несколько костей, разорвать, сука, на части. Однако, останавливаясь и слыша за спиной такие горькие всхлипы, что хоть руки на себя накладывай прямо сейчас, приходит внезапное осознание. Он быстро разворачивается и разве что не налетает на Сашу, прижимая его к себе с такой силой, что у того хрустят рёбра.       Ване невыносимо хочется забрать Сашину боль, всю до последней капли перелить в себя. Пусть лучше он страдает, пусть он плачет, но только не его друг. Пушкин цепляется за чужие руки как за спасательный круг, продолжая лить слёзы уже в подставленное крепкое плечо.       Пущин по-детски мягко качает его из стороны в сторону, как ребёнка, вдруг разрыдавшегося из-за какой-то чепухи. Ваня беспорядочно целует Сашу в макушку, ощущая на губах неравномерно обритые жесткие волосы. От этого ещё больнее. Ведь Пушкин ещё действительно совсем ребёнок. Да, несносный, да порой невыносимый, но чтобы настолько, что у надзирателя хватило смелости и наглости так надругаться над подростковой внешностью.       Саша в кольце рук потихоньку успокаивается, всё еще продолжая время от времени прерывисто всхлипывать, являя остатки безудержной истерики. Он обмякает в Пущинских объятьях, сил не остается ни на что. Ваня не отстраняется. Он не имеет права сейчас его отпустить. Юноша чувствует, что обязан быть рядом, обязан поддержать и успокоить.       Пущин сам не знает, за что себя винит, ведь в подобной ситуации он не был властен ни над одним из произошедших обстоятельств, однако гнусные муки совести не отпускают, заставляя с большей силой вжимать в себя родное тело. Саша походит на тряпичную куклу, бессильно повисшую на крепко держащем её человеке.       Ваня отпускает друга только тогда, когда чувствует, что тот совсем перестаёт двигаться. Опухшие глаза устало глядят на юношу, всё также продолжая хранить глубоко внутри себя боль и отчаяние.       — Всё будет хорошо, mon cher, — Ваня лжёт, потому что не будет, и он это знает.       Случившееся не забудется, с этим невозможно будет свыкнуться, но Ваня клянётся себе: он сделает всё, чтобы облегчить чужие страдания. Он знает, что уже завтра утром будет стоять у зеркала и безжалостно сбривать собственные кудри. Всё, что угодно, только, чтобы Саше было не так паршиво. Пусть лицеисты смеются и обсуждают их обоих, пусть Пилецкий бесится и наказывает его, пусть родители позже съедят мозг за принятое решение, Пущин всё это переживет.       Ради него. Ради Саши.       Пущин, полный трепетной заботы, бережно укладывает друга на постель. Тот в ответ морщится. Ваня знает, у него от слёз безумно болит голова. Юноша тушит свечу, сбрасывает с плеч громоздкую тужурку, стаскивает полусапожки и тихонько укладывается рядом. Пущин не обнимает, не касается, чувствуя, что Саше сейчас это не нужно. Он лишь слегка поворачивает голову, наблюдая как через некоторое время напряженное лицо расслабляется, крохотные морщинки  разглаживаются, и чужой лик становится таким невинным, что на глазах непроизвольно наворачиваются слёзы.       Ваня уверен — сегодня заснуть не удастся, а потому остается лишь преданно охранять хрупкий покой, который впервые за сегодняшний вечер наступает не только во всех лицейских дортуарах, но и в родной для Пущина душе.       За окном мерно шумит клён, даря своим дыханием окружающему миру долгожданный покой.