Only my

      Том ненавидел маглов. Ненавидел сквибов. Ненавидел грязнокровок. Ненавидел полукровок. Ненавидел её.       Его раздражал ее звонкий смех. То как она ярко улыбается, что аж на ее щеках появлялись ямочки. Он ненавидел, как её глаза светились, пока она говорила о самых настоящих глупостях — о прочтенных романах, о друзьях, что устраивали идиотские выходки.       Она же обычная. Обычная глупая, легкомысленная студентка Гриффиндора, что полезет в драку, если задеть ее или близких. Даже если она девочка.       В ней было слишком много львиного безрассудства. Слишком. Потому что как можно было объяснить то, что она не боялась и не стеснялась подсаживаться к парню, что буквально своим видом вызывал мурашки по коже. Не стеснялась махать ему рукой в приветствии, в толпе других учеников, даже когда не получала ответа. Она и не ждала, просто делала то, что считала нужным. Почему это было для нее нужным?       Ненавидел то, как она внимательно слушает, не моргая. Она бесила тем, что не играла в игры. Не боялась. Не льстила. Не пыталась приручить его — просто была. Словно не ведала страха. Будто в её мире ему тоже было место. А он не хотел этого.       Ненавидел за то, что вечно пыталась залезть в душу. Что она там хотела найти? То, что он славный парень, который приносит родным угощения и рассказывает о школьных буднях? О не-ет, этого она там не увидит. Зато она может узреть их убийство. Посмотреть на удивленные лица, ведь отец не ожидал гостей. Он не ждал, не мучился от мыслей, что может умереть. Мы отошли от темы. Единственное заключение, она раздражает. Бесит тем, что вечно рядом, даже когда не надо. Даже когда хочется остаться одному.       Будто на зло. Окружала своим присутствием, чтоб потом уйти. Оставить его одного. Заставляла думать о себе. Типичная ученица львиного факультета, сначала лезет на рожон, а после, трусливо, поджав хвост убегает. Но он ей не даст уйти. Теперь не даст. Она сама виновата в том, что заставила думать о себе, заставила дать слабину.

            ***

      Том сидел в тени, смотрел за ней. Как она улыбается неизвестному парню, позволяет ему класть руку на плечо, позволяет касаться ее.       Том сидел, затаившись, как змей в ожидании нападения. На жертву. Его глаза блестели, даже казалось, что они горели красным; но не от света.       Он наблюдал, как она смеется. Та самая улыбка — до ямочек, до искр в глазах. Только теперь — не для него. Не то чтобы она когда-то улыбалась ему так по настоящему. Не позволяла другим быть настолько близко. Этот парень — ничтожество, грязь. Магглорожденный. Том знал. Проверил. И всё равно — она позволяла ему быть рядом. Быть ближе, чем была к Тому.       Неправильно.       Всё это — неправильно. Она не имела права разжигать огонь, если не собиралась гореть в нем до конца. Не имела права трогать его душу — а потом отвернуться, скрыться, убежать.       Она ведь не понимает, во что ввязалась. Не понимает, кого тронула. Но поймёт. Он заставит ее понять. Оставить её в покое, стереть из памяти, как никчемную ошибку?

Забрать.

Навсегда.

Либо она принадлежит ему, либо никому.

***

      Он подошёл к ней на следующий день. В школьном коридоре, когда она впервые за весь день отлучилась от компании. Осталась одна. И она не ожидала.       — Нам надо поговорить, — его голос был тихим, почти ласковым, но с холодом, от которого могла в жилах стынуть кровь.       Она обернулась, и на её лице промелькнуло удивление. Даже лёгкое напряжение. Но — не страх.       — Том?       — Сейчас.       Он не дал ей времени спорить. Просто развернулся и пошёл. И она — как и всегда — пошла за ним.       Глупая. Глупая львица. Шла за змеем, в его логово.       О-о, она ещё поймёт. Поймёт, что играла не с тем. Поймёт цену того, что прикоснулась к огню. Ведь теперь — она будет гореть.       Они оказались в пустой аудитории. Дверь за ней закрылась мягко, но будто с глухим щелчком. Как ловушка.       — Чего ты хочешь, Том? — она стояла напротив, руки скрещены, голос твёрдый. Упрямство в её взгляде. Опасное. Привлекательное.       Он подошёл ближе, и с каждым шагом напряжение между ними будто сгущалось, как воздух перед грозой.       — Тебя. — Сказано без эмоций. Почти буднично. Но в этом было больше чувства, чем в криках.       Она усмехнулась, будто не поверила. И зря.       — Ты не способен чувствовать.       Он подошёл почти вплотную.       — М-м, ты пришла к этому выводу после того как меня забыла? — прошептал он. — Или во время того, как улыбалась мне, заставляла находиться в твоей компании?       Он не прикасался к ней. Но его взгляд жёг. Он всегда умел смотреть так. И сейчас — будто вытаскивал наружу всё, что она и не собиралась прятать.       — Я чувствовала… — она хрипло выдохнула, — что ты опасен. Что тебя нельзя подпускать ближе.       — Но пустила.       — И ошиблась.       — Возможно. Но теперь — слишком поздно.       Он взял её за руку. Не резко. Медленно. Почти нежно.       Она попыталась отдёрнуть ее.       — Я не собираюсь бегать за тобой, добиваться твоего одобрения. Если же не желаешь моей компа…       — Замолчи       В его голосе не было угрозы. Но по коже прошлись мурашки. Страха? Желания?       Она смотрела ему в глаза. Не дрогнула. Но где-то глубоко внутри — она едва могла стоять на ногах. Он улыбнулся.       — Ты не боишься меня?       Она молчала. Боялась ответить, что нет. Боялась, что он увидит ее обман. Боялась признать, что она напугана.       А он хотел ее. Убить. Хотел, чтоб она не досталась никому.       …Но в последний момент — прежде чем успел произнести заклинание, прежде чем его палочка коснулась воздуха, напитанного злой волей, — дверь распахнулась.       Он резко обернулся. На пороге стоял Слагхорн. Лицо профессора было испуганным, но решительным.       — Что здесь происходит? — голос дрожал от гнева и тревоги.       Девушка стояла, как статуя, всё ещё чувствуя его прикосновение на своей руке. Она не могла сразу вымолвить ни слова.       Том лишь усмехнулся — криво, почти спокойно, но в глазах у него полыхал гнев.       — Мы просто разговаривали, профессор, — произнёс он мягко, почти с издёвкой. — Просто разговор.       Слагхорн не верил. Видел — по её глазам, по тому, как она сжимала пальцы, будто от боли.       — Мистер Рэддл, и миссис Вайлд покиньте помещение. И пройдите по своим комнатам.       Том задержался. Смотрел на неё. Долго. Глубоко. И ушёл, не проронив ни слова больше.

***

      Он следил за ней. Все время. В толпе, в библиотеке, на завтраке, даже когда она думала, что одна. Стал тенью. Больной одержимостью. В каждом её движении искал знаки: Чувствует ли? Есть ли в её глазах капля страха? Она старалась не смотреть в его сторону. Делала вид, что он — просто часть декора. Но знала: он рядом. Каждый вечер он появлялся в тех местах, где она только что была. Вдыхал воздух, где её уже не было.

***

      Он ждал. Терпеливо. До вечера.       До того самого вечера, когда она задержалась одна в библиотеке. Когда все разошлись по своим комнатам.       Том появился беззвучно. Он больше не улыбался. Не играл. Сейчас он был — как палач, как холодная сталь.       Она почувствовала его, не видя. Ощутила — как холод в затылке. Обернулась — и он уже стоял за ней. Та медленно отступила назад, но он шагнул вперёд. Поближе к ней. И тьма и огонь в его глазах была глубже ночи.       — Почему ты сейчас боишься? — разочаровано спросил он.       Она не ответила. Только смотрела на него, как зверь, загнанный в угол. Ни шагу назад — но в глазах тень ужаса.       И Том это видел. И жаждал. Но не потому, что любил.       Любовь — это чувство, которое он презирал. Слабость. Иллюзия. Любовь — это то, что нужно слабым. А он не был слабым.

Нет, он не любил её.

      Он был одержим. Нет… Не правильно; он не любил делится тем, что уже принадлежит ему. Желание удержать что-то, что, по сути, никогда тебе не принадлежало.       Она была как вызов. Как трещина в его идеально отточенном фасаде, через которую пробивался свет, разъедающий изнутри. И теперь он не мог закрыть эту трещину. Она жила в его мыслях, в его ярости, в его жажде контроля.       Он не хотел любви — он хотел власти над ней.       Он не хотел прикосновений — он хотел владения.       Он не хотел делиться — он хотел забрать.       Шагнул ближе. Рука его поднялась — не для удара, но с намерением. В его прикосновениях не было нежности, только требование. Желание. Не страсть — жажда.       Он коснулся её щеки. Медленно. В голове вдруг стало тяжело. И в следующую секунду — всё погасло. Свет. Звук. Пространство.

Тишина.

***

Она очнулась в темноте.       Острая боль в висках. В теле — вялость, как после долгого заклятия обездвиживания. Глаза открылись с трудом. Пахло сырым камнем, пылью.       Стены были гладкие, серые. Сводчатый потолок. Подземелье?       Она попыталась двинуться — и поняла: руки скованы. Тонкие, крепкие магические оковы впивались в запястья . Сначала — паника. Рывок. Второй. Но магия заклятия была слишком сильна. Она не могла даже произнести заклинание — ртом двигать не давала вязкая тишина комнаты.       Дверь… где она?       Только спустя несколько секунд она заметила: в дальнем углу комнаты — тень. Сначала — просто силуэт. Но глаза, эти красные, нечеловеческие глаза, выдали его. Том.       — Ты проснулась, — произнёс он. — Хорошо.       — Где… я? — её голос прозвучал слабо, но ровно.       Он не ответил сразу. Встал. Медленно подошёл. Шаг за шагом. Как будто каждое движение должно было быть значимым. Остановился перед ней.       — Там, где должна быть, — сказал он. — Со мной.       — Это… плен? — горькая усмешка скользнула по её губам. — Или ты это называешь «разговором»?       Он склонил голову чуть набок, будто изучая её, как незнакомый артефакт. Она не отводила взгляда.       — Это твоя ошибка. Ты позволила мне заглянуть в тебя. Заглянула сама. Оставила след. И теперь — ты должна остаться.       Он провёл рукой вдоль стены — и заклятие на оковах запульсировало.       — Ты говоришь, будто я совершила что-то отвратительное, непозволительное, — прошептала она. — Но всё, что я сделала — это была дружелюбной.       Том усмехнулся. Улыбка была слишком спокойной для его глаз, где бушевала буря.       — И этого было достаточно, — мягко сказал он. — Ты не понимаешь, сколько требуется усилий, чтобы держать себя в узде. Каждый день — быть спокойным. Быть идеальным. А ты… ты появилась и расковыряла. Вскрыла.       Он опустился на корточки перед ней, и она отшатнулась, насколько позволяли цепи. Он заметил это. И вздохнул с наслаждением.       — Страх, — сказал он. — Как он тебе идёт. Честнее, чем эти идиотские улыбки. Настоящая ты. Вот теперь ты — живая.       Он провёл пальцами по её щеке. Лёгкий, обманчиво ласковый жест — как у скульптора, изучающего трещину на мраморе.       — Ты ведь думала, что сможешь изменить меня? — его голос стал тише, но насмешку можно было слышать четко.— Своим смехом, своими… дурацкими рассказами про дружбу. Как же наивно.       Он встал. Прошёлся по комнате. Движения были почти плавными. Он говорил не спеша, будто произносил текст ритуала.       — Они все смеялись. Не надо мной — нет. Я не оставлял им поводов. Но… они думали, что я другой. Что я неполноценный. И ты тоже. Только ты была глупее — решила, что я сломленный, и что ты сможешь меня починить.       Он резко обернулся к ней, и в его взгляде было то, чего не должно быть в глазах семнадцатилетнего юноши. Что-то древнее. Безжалостное.       Она всё еще сидела, страх не давал двинуться ни на дюйм. Сухость во рту мешала говорить, но она старалась сохранять видимость спокойствия. Внутри — пустота и глухой, тяжелый ужас.       Том замер. Смотрел на неё, как коллекционер на экспонат. В его глазах не было сострадания — только расчет. Только холодная злоба и удовлетворение.       — Ты не понимаешь, — медленно произнёс он. — Я не человек, которого можно оставить. Я не тот, кого можно забыть.       Он прошёлся ближе. Она увидела, как напряглись его пальцы, сжимающиеся в кулак. Не от гнева. От сдержанности.       — Всё, что ты делала, — продолжал он, — каждый твой взгляд, каждое слово, каждый смешок, что ты бросала через плечо… Хотела или нет — ты меня зацепила.       — Я чувствовал… впервые. Что-то пробилось. Не любовь, нет. Это глупо… Что-то большее. Я мог… сломать весь мир — и ты бы всё равно верила, что есть что-то во мне человеческое.       Он обернулся. Голос его стал почти шепотом:       — Это была твоя ошибка.       Она молчала. Просто смотрела. Не молила о пощаде, не плакала — и это его бесило ещё больше. Потому что она до сих пор пыталась оставаться собой. Даже сейчас. Не ломалась. А он хотел — не просто покорности.       Он хотел растворения.       — Я не допущу, чтобы ты смотрела на кого-то другого так, как смотрела на меня. Не допущу, чтобы ты делилась с кем-то своим вниманием, своим временем. Своим дыханием.       Он приблизился. Его палочка скользнула по воздуху — в полушепоте. Она не слышала слов, но чувствовала: это не просто угроза. Это решение. Он не пытался её запугать. Он пришёл забрать.       — Ты должна была остаться. Тебе было место рядом со мной. Тебе следовало понять это сразу. Теперь — поздно.       — Ты больной… Лучше бы я никогда с тобой не общалась.— голос надломился, а глаза покраснели от подступающих слез. Она смирилась. Смирилась, что скорее всего живой от сюда не выйдет. Поэтому позволяла себе такое говорить.       — Ты права. Он сел рядом. Небрежно, с такой уверенностью, будто всё вокруг — его. Даже её дыхание. Даже её страх.       — Видишь, ты уже изменилась. У тебя в глазах боль. В голосе — трещины. Ты уже не та девчонка, что махала мне рукой в коридоре. Ты уже не смеёшься. Не мечтаешь. Не строишь иллюзий.       Он подался ближе, и она инстинктивно отпрянула. Снова. Но силы оставляли её. Стены давили. Магия — выжигала.       — Но ты всё ещё не сломалась, — прошептал он, с оттенком раздражения. — Удивительно. Ты всё ещё хочешь быть собой. Даже когда я забрал у тебя всё. Даже сейчас — ты дерзишь.       Он встал. Вздохнул. В глазах — не гнев, не страсть, не желание. Что-то страшнее. Целенаправленная решимость. Как у хирурга перед вскрытием.       — Я думал, ты — исключение. Думал, ты останешься. Не сбежишь, не предашь, не отвернёшься. А ты выбрала другого. Грязнокровку. Смешного, ничтожного мальчишку.       Он замолчал. Молчание длилось вечность.       — Я мог бы убить его, — продолжил он спокойно. — Сотни способов. Бесшумно. Без следа. Но… я не стал. Пока что.       Она встретилась с его взглядом. Впервые — осознанно. Несмотря на боль, на ужас, на тьму, обвившую грудь.       — Потому что ты всё ещё хочешь, чтобы я выбрала тебя сама, — хрипло выдавила она. — Даже сейчас.       Том застыл.       Потом медленно усмехнулся.       — Ты не глупая       Он коснулся её подбородка, и она задрожала. Не от прикосновения — от безысходности.       — Но знаешь, — голос его стал шёлковым, смертельно ласковым, — теперь мне не нужно твоё «согласие». Твои взгляды, слова, жесты — это всё уже было. Теперь я просто хочу тишины. Хочу, чтобы ты стала частью меня. Больше не говорила. Больше не влияла. Больше не мешала.       — Я — не часть тебя, — прошептала она, и слеза скользнула по щеке. — Никогда не была. И не буду.       Он посмотрел на неё. Долго. Словно в последний раз. Он убрал пальцем слезу. Очертил большим пальцем подбородок, он хотел коснуться, хотел в последний раз коснуться ее теплой и нежной кожи. Глянув на нубы, он столкнулся с ее испуганным взглядом. Примкнув к пухлым, покусанным губам, он ждал, пока что-то внутри вновь заработает. Он углубил поцелуй, чувствовал, что она не отвечает, видимо от страха не могла даже его оттолкнуть. Лишь от этого внутри приятно заискрилось. Отстранившись, он еще раз ее оглядел, будто за такой короткий промежуток времени, в ней могло что-то измениться.       — Ты всё ещё думаешь, что можешь победить меня словами. Что твоя вера во что-то хорошее внутри меня способна вытянуть меня из бездны.       — Нет, — тихо, сиплым голосом сказала она. — Я думаю, что ты уже утонул. Я просто жалею, что когда-то подумала, что ты нормальный.       Его лицо на миг стало маской. Он отвернулся. На мгновение — и только на мгновение — в его осанке было что-то… потерянное. Затем — снова холод. Тишина повисла в воздухе — вязкая, густая, как мрак в подземельях. Том стоял неподвижно. Словно внутри него шёл какой-то внутренний бой. Он не злился — уже нет. Гнев ушёл, уступив место другому — решению.       Он медленно поднял палочку.       — Ты не понимаешь, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Мне нужна не просто власть. Мне нужна вечность. А для этого… требуется жертва.       Её сердце застучало быстрее, грудь сжалась. Но она не закричала. Не просила.       — Я думал, ты станешь моей слабостью, — продолжал он. — Но, как оказалось… ты станешь моей силой.       Её губы дрогнули. Хотела что-то сказать — но он уже сделал шаг вперёд.       — Ты будешь частью меня. Навсегда. Даже если не хотела.       Палочка дрогнула в его руке.       — Avada Kedavra.       Вспышка зелёного света вспорола темноту — яркая, ослепляющая. И — тишина. Без крика. Без сопротивления. Без слов. Благодаря ей у Волондеморта было 8 крестражей. Ее душа так и осталась в ее любимом значке в виде льва. А все из-за того, что она была слишком добра и мила к людям.