Твоя тень на моих губах

Иногда Феликсу казалось, что его тянет к Хёнджину, как к огню. Только этот огонь не обжигал — он согревал, тихо, изнутри. И это было страшнее любого пламени. Он начал замечать его слишком рано. Сначала — просто взгляд, случайно пойманный на перемене. Потом — как Хёнджин стягивал капюшон на глаза, когда шёл дождь, и как всегда держал зонт под углом, чтобы кто-то другой не промок. Потом — как он молчал, когда хотел крикнуть, и как хранил чужие тайны, будто это были хрупкие птицы в ладонях. Феликс не понимал, как именно это случилось. Они не были друзьями — по крайней мере, сначала. Просто два мальчика, которым выпало сидеть за одной партой, списывать у одного учителя и стоять у одних шкафчиков. Но в этой обычности было что-то настойчивое. Что-то настоящее. С каждым днём они будто немного приближались — на миллиметр, почти незаметно. Сначала общие темы, потом шутки, потом касание плеч в узком проходе. Потом взгляды, которые никто не объяснял. Ни себе, ни друг другу. Феликс стал приходить пораньше — чтобы быть в коридоре до того, как там появлялись люди. И Хёнджин стал делать то же самое. Он не говорил «я хочу тебя видеть», он просто приходил. Садился рядом, доставал наушник и без слов протягивал второй. Феликс надевал его. И музыка всё говорила за них. Они не говорили о чувствах. Только о музыке, о снах, о бессонных ночах и о страхе быть собой. Об этом — чуть-чуть. Только намёками. В один из вечеров они снова задержались. Феликс что-то рылся в рюкзаке у шкафчика, знал — он не один. Он чувствовал, что Хёнджин стоит за спиной, как всегда — в нерешительности, в тишине, в ожидании. — Ты всегда такой? — спросил Хёнджин негромко. — Осторожный? Феликс вздрогнул. Не от слов — от того, как точно они попали в цель. Он медленно закрыл дверцу шкафчика. Металл издал глухой звук. Он не оборачивался. Просто стоял, сжав ремешок рюкзака до побелевших пальцев. — А ты всегда такой прямой? — спросил он в ответ. Голос был тише, чем хотелось. — Нет, — выдохнул Хёнджин. — Только с тобой. Я боюсь, но... хочу быть ближе. Можно? Тишина между ними была не пустой. Она звенела, как воздух перед грозой. Феликс медленно повернулся. И взгляд Хёнджина — усталый, нежный, чуть дрожащий — встретил его прямо. Без защиты. Феликс ничего не сказал. Просто шагнул ближе. Настолько, чтобы услышать, как другой дышит. И тогда Хёнджин протянул к нему руку. Касание — лёгкое, будто он боялся, что Феликс исчезнет, рассыплется в воздухе. И Феликс закрыл глаза. Потому что ему казалось, что именно так и будет, если он увидит это лицо слишком долго. — Я не знаю, как правильно, — прошептал он. — И не надо, — отозвался Хёнджин, и в его голосе было столько тепла, что Феликс почти расплакался. Поцелуй был осторожным. Таким, каким и должен быть первый поцелуй между двумя сердцами, которые слишком долго молчали. Это не было что-то страстное. Это было как... обещание. Или просьба остаться. Или признание без слов. Когда их губы оторвались друг от друга, они всё ещё стояли близко. Феликс опустил голову на плечо Хёнджина. Тот не пошевелился. — Я люблю тебя, — сказал Феликс. — Даже если это глупо. Даже если мне страшно. Я люблю тебя. И Хёнджин кивнул, касаясь губами его виска: — Люблю тебя тоже. Глупо. Безумно. Настояще. Металлическая дверца шкафа отразила их тени. И Феликсу показалось, что впервые за долгое время он действительно дышит. Не только воздухом. Но жизнью.