где заканчивается город

не перебивай, когда я мечтаю говорить запрещаю, когда наушники в моих ушах города забыли про нас, мы таем повлиять не пытаюсь я, пытаюсь лишь дышать

— блажин (не перебивай)

***

каждый день был похож на предыдущий. Ви просыпался, чувствовал тяжесть в теле и пустоту в голове. он знал, что нужно вставать, двигаться, выполнять задачи, делать вид, что всё нормально, но внутри была бездна, которая затягивала его всё сильнее. блокаторы уже не справлялись. он не мог больше контролировать свои эмоции, мысли, ощущения. даже самые простые вещи, которые раньше казались незначительными, теперь причиняли боль. проснуться и понять, что всё ещё жив, было почти непереносимо. мир вокруг терял смысл. Ви пытался сопротивляться. он пил таблетки, надеясь на хоть какую-то передышку. пытался найти утешение в знакомых лицах, в заказах, в чем угодно. но всё было тщетно. стены этого мира были слишком высокими, а дыры в его собственной душе — слишком широкими. Джонни был рядом. не всегда, но даже когда он был, это было всё равно не то. каждое слово конструкта лишь резало, как нож, оставляя ещё одну рану на уже истерзанном теле Ви. но даже в моменты, когда Джонни пытался подшутить, поговорить, утешить — Ви не чувствовал облегчения. он не знал, что именно могло бы его спасти. и, возможно, Джонни тоже знал, что больше нет выхода. он видел, как Ви всё больше закрывается, всё больше прячется от мира, от людей, даже от него самого. знал, что он всего лишь копия, что его существование зависело от того, сколько времени продержится тело Ви. но даже так... было что-то, что заставляло Джонни пытаться, хотя бы одним жестом, одной фразой вернуть хотя бы частичку старого Ви. Джонни, казалось, понимал. он знал, как это — не иметь выхода, не иметь смысла. Джонни часто говорил, что «все мы в какой-то момент остаёмся на обочине». но если это было так, то почему он не мог помочь Ви вытащиться? может быть, потому что он сам был в той же ловушке, может быть, потому что он знал, что в мире нет спасения для них обоих. когда Ви снова думал о пистолете, об этом единственном решении, которое могло завершить всё, Джонни пришёл как-то тихо. он не вмешивался в этот момент, а стоял рядом, зная, что каждый выбор — это его собственный. Ви мог бы просто сказать ему простое «отъебись», но Джонни молчал. он знал, что слова в этот момент ничего не значат. и Ви знал, что Джонни не был бы тем, кто бы пытался остановить его. он не был бы тем, кто стал бы на колени и умолял остаться. Джонни не знал, как это — оставаться живым, когда весь мир против тебя, когда уже не хочешь ничего, даже жизни. он не знал. но он понимал. и в какой-то момент это понимание стало горьким утешением для Ви.

убери все подальше, выведи звук погромче даже тут меньше фальши, чем в этом вашем общем порази свое сердце, зарази свою душу чувства килогерцы, эмоции не нужно.

***

Такэмура смотрел на него с тем непроницаемым выражением, за которым скрывалась усталость воина. — сотрудничество — это не капитуляция. это шанс. ты хочешь жить? я показываю тебе путь. но в голосе не было обещаний. только холод. тень приказа. Ви тогда не ответил сразу. он чувствовал, как стены смыкаются вокруг него, как снова сужается выбор до одного слова: «подчинись» или «умирай». отвернулся. потому что даже если путь ведёт к выживанию, какой в нём смысл, если он проходит через продажу души?

***

воздух в комнате был тяжёлым. не от жары и не от дыма сигарет, которых больше никто не курил, — он был тяжёлым от всего невысказанного, от накопившегося между ними. от воспоминаний, упрёков, обид. от привязанности, в которой никто из них не признался, потому что это было бы слабостью. Ви чувствовал это каждой клеткой: он больше не мог дышать. даже когда Джонни молчал — его присутствие было повсюду: в отражениях стекол, в тенях, в собственной голове. Джонни был частью его, как и боль, как и страх. Ви сидел на краю кровати. взгляд был пустым и отрешённым. он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как последний раз взял в руки пистолет. пальцы ощущали холод металла, но не так, как раньше. это был не вызов. это было признание. он не хотел больше бороться с собой, с этим миром, с тем, что терял каждый день. транквилизаторы, пришедшие на смену блокаторам, больше не помогали. они не могли скрыть того, что скрыть было невозможно — чувства, воспоминания, страх, которые в один момент перестали ощущаться своими. они были чужими. — ты же понимаешь, да? — голос Ви дрогнул, но он даже не ждал ответа. — мы не можем больше так. я не могу... с тобой, против тебя, из-за тебя... всё слишком тесно. ни тебе, ни мне здесь не хватает воздуха. он не говорил это с обвинением. это было усталое признание — как будто он наконец понял, почему последние дни всё внутри только сжималось. Джонни не ответил сразу. он смотрел на него с тем особым выражением, которое всегда появлялось, когда в голове у него шёл бой. только теперь не снаружи, а внутри. он знал, что Ви прав. всё, что между ними было — не имело выхода. ни любви, ни прощения, ни окончания. только эта удушающая близость, как у двух душ, запертых в одной клетке. в одном теле, что развалилось на части. — я не уйду, — наконец произнёс он, глухо. — даже если ты этого хочешь. — я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо сказал Ви. — я просто... не знаю, как ещё жить с тобой. или без тебя. в в этой фразе было всё. отчаяние. страх. привязанность, которую ни один из них не выбрал — но она всё равно была. и, может быть, именно она и убивала — медленно, ежедневно, без шума.

прячем грусть, на привязи ночи парное одиночество, другого не надо, но мы прячем грусть, на привязи ночи остальное затопим, остальное поправим мы

***

пистолет лежал на столе, серебристо-чёрный в свете неоновых огней, отражающих своё дрожание в металлической поверхности. один патрон рядом. один, как раз на такой случай. Ви сидел молча, вытянув ноги вперёд, локти — на коленях. пальцы дрожали, но не от страха. просто — тело не справлялось с весом. рядом, как и всегда, был он. Джонни. полупрозрачная фигура, чуть мерцающая, как старое голографическое воспоминание. он не говорил ничего. просто сидел рядом — нога на ногу, локоть на спинке лавки. как будто это был обычный вечер. как будто всё ещё можно было разогнать этот холод внутри шуткой или криком. — погода дрянь, — первым нарушил молчание Ви. глупость. на крыше было тихо, город внизу жил своей жизнью, и звуки доносились, как сквозь вату. он не смотрел на Джонни. глаза уставились в никуда, в темнеющее небо, где звёзды не видны уже давно. — не хуже, чем у тебя в голове, — отозвался Джонни, голос усталый, будто даже он ощущал вес этой ночи. он посмотрел на пистолет, но не двинулся. не потянулся, не оттолкнул, не стал читать морали. он знал: это не тот момент. —... знаешь, я не думал, что доживу до того, что стану бояться себя, — тихо сказал Ви. — не улиц. не Арасаки. а вот так — просто сидеть и бояться, что сделаю это, потому что... всё остальное перестало иметь смысл. — ты ведь знаешь, каково это, да? — он наконец повернулся к нему. взгляд был прямой, открытый. Почти обнажённый. — ты ведь сделал это когда-то. сам. — да, — кивнул Джонни. — и это не решило ничего. но тогда мне казалось, что это единственное, что я могу контролировать. повисла тишина. только ветер в антеннах, далёкий рев моторов внизу. Джонни наклонился вперёд, сложив руки перед собой. он не был учителем. не был другом. не был чем-то между — тенью в голове, которая осталась, когда ушли все остальные. — я не остановлю тебя, Ви, — наконец сказал он. — потому что это было бы ложью. я бы сам, может, нажал на курок, будь я на твоём месте. но я с тобой. до конца. каким бы ты его ни выбрал. — ты злишься на меня? — спросил Ви после паузы, слишком долгой, чтобы быть комфортной. — за что? — Джонни даже не повернул головы. — за то, что я слаб. что сдался. — ты не слаб, Ви. блядь, да если бы ты был слаб, ты бы давно вылетел из этого города вперёд ногами, как все. а ты дожил. ты боролся. с тем, что внутри, с тем, что снаружи. с самим собой — больше всего.

разными дорогами утром, но в эту минуту будь внутри меня главною, мы разными дорогами утром, но об этом не будем об этом не станем мы.

Ви кивнул. медленно. почти машинально. — мне просто... нужно было, чтобы кто-то понял. — я здесь. — я знаю. Ви на секунду закрыл глаза, запрокинув голову. ветер с крыши холодно трепал волосы, но внутри него было жарко — от напряжения, от слов, застрявших где-то в горле. он вздохнул, повернул голову и взглянул на Джонни, сидящего на краю стола, как всегда — не касаясь мира, но слишком близко. — знаешь... — голос был чуть охрипшим. — ты не такой уж и мудак, как казался сначала. Джонни приподнял бровь. уголки губ дернулись вверх. — потрясающе. последний вечер своей жизни — и ты тратишь его на комплименты. Ви усмехнулся, без веселья, почти по-доброму. — не комплимент. констатация. просто... тогда, когда ты появился — я думал, что сойду с ума. ты был невыносим. постоянно на меня давил. он провёл ладонью по лицу, пальцы дрожали. — я и сейчас не сахар, кид, — пробурчал Джонни, глядя в сторону, будто сам от себя отмахивался. — но ты был рядом, — тихо сказал Ви. он смотрел на него прямо, честно. ни капли притворства. — всё это время. и, может, звучит тупо, но... это многое значило. стало значить в какой-то момент, когда не хотелось заглушить тебя блокаторами. и снова секунда тишины. только звуки города снизу — гул, свет, чьи-то далекие голоса. и ничего из этого больше не касалось их. Джонни посмотрел на город, потом на Ви. в его взгляде не было привычного сарказма. только усталость. и, может быть, что-то большее — то, что нельзя выразить ни словами, ни сигнатурами кода. — ты тоже не такой уж бесячий, Ви, — произнёс он глухо. — слишком упрямый, слишком правильный — да. но не пустышка. ты... настоящий. и это, чёрт возьми, редкость. Ви усмехнулся опять — с той кривой полуулыбкой, от которой у Джонни иногда сжималось что-то похожее на сердце. — может, если бы у нас было больше времени, мы бы поубивали друг друга. — или, наоборот, спасли, — сказал Джонни. его голос звучал мягче, чем обычно. почти по-человечески. — поздно об этом думать. — и уже не важно, — чуть тише. — главное — ты был не один. и тогда Ви, не отводя взгляда, протянул руку. неуверенно. почти на автомате. и Джонни, впервые за долгое время, сделал то, что раньше считал бессмысленным. он коснулся пальцев Ви. это прикосновение ничего не изменило — ни плоть, ни исход не стали ближе. но в этот короткий миг в воздухе что-то дрогнуло. как будто внутри системы снова пробежал ток. и этого, может быть, было достаточно. — мне казалось, что если мы рядом, если ты здесь — я смогу. дожить. что-нибудь изменить. — ты изменил. всё, что мог. просто мир не всегда даёт нам шанс на хэппи-энд. Ви усмехнулся. губы почти не двигались. — знаешь, было бы неплохо... если бы всё закончилось в тот день, когда мы с Джеки украли чип. просто — бах, всё. а не это. — иногда я думаю, может, и мне стоило умереть у сцены, а не затевать весь этот бардак. — но ты не умер. — как и ты. до этой ночи. Ви поднялся, медленно, будто каждая клетка тела сопротивлялась движению. взгляд — на пистолет. пауза. Джонни тоже встал — рядом, в полный рост. и просто сказал: — я не отпущу тебя одного. — знаю. Ви повернулся. последний взгляд — в глаза тому, кто остался дольше всех. — спасибо, Джонни. — прощай, Ви. выстрел. один. тихий. глухой. никакой драмы. никаких сирен, никаких свидетелей. просто — тишина. он упал на спинку скамьи, медленно, как кукла, у которой внезапно оборвали все нити. глаза открыты. не в ужасе. не в страхе. скорее — в освобождении. там, где ещё секунду назад дрожал неоновый свет внутри его зрачков, теперь только пустота. а рядом... рядом уже никого. система оборвалась. биочип перестал подавать сигналы. сознание, в которое когда-то загрузили дух легенды рока, дематериализовалось, как и всё, что когда-то было Джонни Сильверхендом. в эту ночь, на одной из крыш Найт-Сити, умерли двое. один — из плоти и крови. второй — из кода и памяти. и только ветер, глухо пролетавший между антеннами и голограммами, стал их последним прощанием.