joudeki

      

***

Курапика к восемнадцати годам добился всего, что некогда расписывал себе на обороте тетради — с точностью до названия университета, вписанной в уголок пожелтевшего листа. Он поступил в одно из самых престижных учебных заведений страны и, что особенно ценно, вместе с теми, кого считал семьёй не по крови, а по выбору: с Гоном, Киллуа и Леорио. У него выразительные черты лица, точные, отточенные временем и природой; взгляд, в котором часто читается не только интеллект, но и требовательность к миру, — к себе в первую очередь. Он умеет играть на фортепиано, уверенно держится перед публикой, быстро схватывает материал, а кожа у него безукоризненно гладкая, лишённая даже намёка на несовершенство. Рост — чуть выше среднего, вкус — утончённый, кулинарные навыки — выше среднестатистических, фигура — спортивная, подтянутая, выстроенная упорством, а не прихотью. Его образ — нечто среднее между идеальным сыном и тенью недостижимого эталона. Курапика — не "версия для начинающих", а концентрированный результат усилий, характера и врождённой дерзости. Всё это приправлено осознанием собственной привлекательности, которое, впрочем, не мешает ему сомневаться в себе. Курапика — бисексуал, или, по крайней мере, изо всех сил старается в это верить. У него была девушка в старшей школе, с которой он встречался почти два года. Это были стабильные, ровные отношения, в которых он играл идеального партнёра, но никогда — страстно влюблённого. Не потому, что не мог, а потому что не хотел терять контроль над собой, растворившись в любви. Курапика всегда был за искренность, за поступательное сближение, за эмоциональную вовлечённость без лишней театральности. Он не верил в "щелчки", в внезапные вспышки и те самые "моменты", о которых пишут в книгах. Для него любовь — не вспышка, а архитектура: её строят долго, методично, закладывая фундамент из доверия. Но всё начинает рушиться, стоит Куроро пройти мимо с тем самым скучающим выражением лица, в котором ни одной лишней эмоции, но каждая будто выверена до грани обольщения. И в этот момент всё то, что Курапика считал непоколебимым, начинает шататься: убеждения, принципы, трезвость мысли. Он смотрит на Куроро и внутри, где-то на стыке логики и “инстинкта”, происходит нечто нерациональное. Не влюблённость или желание, а просто сбой системы! Наверное. Друзья приняли эту новость не с той теплотой, на которую он рассчитывал, а с типичной, почти бытовой реакцией, в которой не было ни капли сочувствия, но — как ни странно — чувствовалась привычная, обволакивающая привязанность. — Мне кажется, я испытываю к Куроро временное влечение, — заявил Курута однажды между третьим и четвёртым глотком кофе, уткнувшись лбом в стол. А ещё позднее, тише, со смешком добавил: — Чувствую себя мерзким сталкером. Осуждение не было злобным — оно исходило из непонимания. — Да сдался тебе этот напыщенный индюк, — фыркнул Леорио, вытянув ноги на пуфик и закатив глаза, полные усталого раздражения. Киллуа лишь пожал плечами, не отрываясь от экрана, и пробурчал что-то про то, что любовь к проблемам ещё никого не доводила до добра. Оба они всегда были до предела заземлёнными, умеющими вовремя остановиться, способными сохранять устойчивость в любых эмоциональных координатах. Они сидят на задницах ровно, не дергаются, не прыгают выше головы и не усложняют, когда можно просто жить. Им не понять, не проникнуть, не разложить это по полочкам. Курапика их знает с детства — те же качели, та же песочница, одни и те же вечера с разбитыми коленями и пыльными ладонями. Он им верит, он их уважает, но это не значит, что он способен подавить то, что прёт изнутри с оглушительной силой и не спрашивает разрешения. Иногда — в особенно уязвимые часы — он даже не считает, что поступает ошибочно. Не видит в этом грязи, слабости, падения. Он просто признаёт: да, его тянет к Куроро, и эта тяга не поддаётся контролю. Всё то, что он привык называть зрелостью, волей, критическим мышлением становится пластилином, теряет форму, рассыпается в прах при одном только воображении: знакомство, слово, касание, короткая переписка. Только потому, что Куроро — имя, которое звучит как соблазн и обрекает на зависимость. Иногда Курапика ощущает себя до смешного жалким: за целый год, прожжённый этой беспросветной, обессиливающей влюблённостью, ему не удалось выдавить из себя даже пары фраз, обращённых напрямую к объекту собственного помешательства. Куроро Люцифер — старшекурсник с факультета философии, двадцать один, водолей, небрежно балансирующий на грани между юношеской самоуверенностью и взрослой самодостаточностью. Через пару недель исполнится двадцать два, но ощущение от него — как от человека, чьи взгляды давно пережили и юность, и всякий юношеский пафос. Он — обладатель сверкающей чёрной машины с приглушённым урчанием мотора, участник университетской команды по волейболу, частый гость модных мероприятий, модель в одном из городских агентств, лицо рекламных съёмок и тех самых постов, от которых у Курапики сжимается горло. У него даже есть компания, они называют себя "пауки", и это не шутка, не прикол, а реальный клуб по интересам, где каждый — персонаж, которому хочется сломать нос. Курапика брезгует ими, тихо, где-то в сторонке, с позиций морального превосходства и эстетической непереносимости. Но Куроро, чёрт бы его побрал, из этой всей омерзительной тусовки как тщательно отполированный рубин, лежащий среди стеклянных осколков. Всё, как в третьесортном, плохо написанном любовном романе: штампы, ходы, мотивации — всё исписано заранее, без шанса на отступление. Курапика в этом повествовании — самый заезженный образ. Он по уши увяз в чувстве, которое пытается отрицать, и вместо того, чтобы жить, он прокручивает одни и те же картинки на экране телефона. Листает профиль в Инстаграм — тот самый, где Куроро в кадре всегда неподражаемо хорош: в свете вечерних фонарей, на фоне старого кампуса, в плавном фокусе дорогой камеры. У него двенадцать тысяч подписчиков. И один — совершенно потерянный. До уровня Куроро ему недосягаемо далеко, как бы он ни убеждал себя в обратном в особо отчаянные вечера. У него нет ароматизированного лосьона с послевкусием ванили и мускуса, нет безукоризненно гладкой кожи, которую приучили к лазеру и шелку. Его гардероб не пополняется приталенными пальто из итальянской шерсти, взгляд не знает, как притягивать и разоружать одним лишь полувздохом. Его мимика лишена магнетизма, движения — точности, волосы — глянцевого блеска. Он даже не умеет трахать глазами, как однажды подметил в шутку Леорио. Да, без преувеличений: каждый раз, когда Куроро выкладывает новое фото, Курапика чувствует на себе чужое внимание с такой интенсивностью, что становится физически неуютно — как если бы кто-то обнажал его до последней уязвимой мысли, выводя на свет всё то, что хотелось бы оставить в тени. И, что самое тревожное, Курута не испытывает ни капли возмущения по этому поводу. Он не сопротивляется, не протестует и иногда даже погружается в это ощущение, позволяя себе раствориться в нём до кончиков пальцев. Он давно уже перестал искать знакомства, избегает малозначительных диалогов, всё чаще остаётся в общежитии и всё реже откликается на вечерние предложения друзей. Но в глубине, под всеми слоями показной самоиронии и самодостаточности, его гложет навязчивое чувство: он становится кем-то, кто наблюдает, следит, улавливает мельчайшие детали и делает это с такой регулярностью, что самому становится неловко. Проблема в том, что Куроро встречается ему на пути с пугающей систематичностью — в коридорах, на лестницах, на площадках между корпусами. И Курапика даже начинает верить, что это не просто совпадения, а нечто большее. Судьба, случай, интервенция высших сил — называть можно по-разному, но суть не меняется: ему будто дают шанс, снова и снова. И он каждый раз отступает. Молчит. Прожигает себя изнутри. Курапика боится. Не Куроро, не отказа, не обидных слов. Он боится, что однажды это везение закончится, что всё это — не испытание, а щедрость, и когда она иссякнет, он получит свою кармическую оплеуху — такую сильную, что единственным выходом будет стереть себя из цифровых архивов, из памяти друзей, из зеркал и воздуха… — Опять пялишься на этого додика, — голос Киллуа звучит лениво, без упрёка, скорее из врождённого раздражения, которое неизменно пробуждается у него при виде любого проявления романтической тупости. Они с Курапикой по воле какого-то невнятного распределения оказались в одной учебной группе, и теперь оба мучаются ощущением абсолютного несоответствия себе и выбранной специальности. Экономический факультет, по мнению родителей, — гарантия будущего, прочный фундамент под ногами, необходимая опора в мире, где гуманитариев топят быстрее, чем успевают заметить. Но сейчас не об этом. Сейчас перерыв, коридор полон голосов, кто-то спорит, кто-то жует, кто-то спит стоя. А Курапика — не здесь. Он снова смотрит туда, в угол, где стоит Куроро Люцифер, окружённый своей неизменной свитой, и в очередной раз осознаёт, что может смотреть вечно и всё равно не насытиться. Куроро и сегодня чертовски хорош. Его волосы уложены с почти показной небрежностью, за которой, наверняка, скрываются часы у зеркала и профессиональная укладка. Он улыбается широко, уверенно, открыто — и этот смех, пусть и приглушённый расстоянием, долетает до Курапики с такой ясностью, что тот ощущает его внутри, где-то под рёбрами. Куроро смеётся часто, но не притворно. У него смех искренний, в нём нет ни капли наигранности. Его истории в Инстаграме — отдельный вид искусства: он смеётся там свободно, полноценно, с тем лукавым очарованием, которое разъедает изнутри. Курапика пересматривает их каждый раз, когда думает, что наконец отпустило. Он знает этот смех наизусть, может угадать момент, когда в глазах Куроро вспыхивает свет, предвещающий очередной приступ веселья. Он зависим. И не один такой — он прекрасно это понимает. Эти видео просматривают тысячи, но его одержимость не имеет ничего общего с массовым обожанием: она индивидуальна, болезненно интимна и разрастается, как влага по швам. Курута молчит, вцепившись в край кофты, и продолжает смотреть. Куроро на секунду поднимает глаза — и Курапика ловит этот взгляд. Ничего особенного. Просто пересечение траекторий, просто мимолётный контакт. Но сердце, чёрт возьми, делает кульбит. Блядь, насколько же он невозможен! Куроро Люцифер — эстетика, перед которой рушится самоконтроль, и идеал, в присутствии которого любая мысль меркнет. — Многие здесь, между прочим, тоже, — отзывается блондин, откинувшись на стену и не отрывая взгляда от экрана телефона. — А как, по-твоему, не пялиться на него? — Мне откуда знать? Я вообще гетеро, — равнодушно пожимает плечами Золдик и делает глоток из пластиковой бутылки с чёрно-красной этикеткой, той самой, без которой его в университете не видели ни разу. — Я видел, что вы с Гоном… — Это было по пьяни, — Киллуа отмахивается, — Сегодня, кстати, тоже пойдём выпить. Леорио уже задолбал названивать. Ты бы хоть раз трубку поднял. Курапика молчит, сосредоточенно рассматривая собственные ботинки, будто в них заключён смысл происходящего. Он действительно редко отвечает на звонки. И пьёт он, кстати, тоже редко. Он практически не позволяет себе ослабить контроль. Курапика делает это плохо, неловко, с внутренней дрожью и ощущением, что каждый выпитый миллилитр — ещё один шаг к потере лица. В пьяном виде блондин становился невыносимо податливым, легко внушаемым, слишком откровенным и, что самое опасное, сентиментальным. Но Киллуа, с его обезоруживающей наглостью, всегда умел продавить. И в этот раз, под угрозы и частые звонки Леорио, друзья снова затащили его на вечеринку, которую он не планировал, не ждал, не хотел... Ему дали понять, что в случае побега его ждёт не просто разочарование, а «разрыв жопы». Так и выразился Киллуа, не мигая. С формулировкой, мягко говоря, спорной. Курапика, конечно, не имел ничего против тематики задницы, если уж быть честным до конца. Но даже при всей его теоретической открытости, слово «разрыв» не вызывало у него ассоциаций с удовольствием… Скорее с отделением души от тела и последующей реанимацией. Тем не менее, Курапика почему-то согласился. На этот раз без истерик, без вопросов, без борьбы. Просто кивнул и пошёл вслед за ними — по накатанному маршруту студенческих вечеров, где всё заранее известно: кто переберёт, кто будет танцевать на столе, кто закатит глаза от скуки. И уже тогда он знал — зря.

***

— Бля, ладно, я выбираю действие, — отозвался Киллуа, и в его голосе зазвенело то самое полупьяное безрассудство, которое неизменно предвещает катастрофу или откровения. Они все в дерьмово-прекрасном состоянии: в Курапике — четыре (с половиной!) банки дешёвого пива, оседающих где-то между желудком и легкими; в Киллуа, который сейчас сидит, откинувшись на диван, и из последних сил изображает трезвость, — минимум шесть; Гон с Леорио — каждый на грани восьми, а может, и перешагнули. Их уже расплющило до состояния, когда алкоголь перестаёт быть весельем и становится откровением, когда слов становится слишком много, а смысла — всё меньше. Души вывернуты, границы размыты, и стандартное «бухать ради бухла» уступает место старым-добрым играм из арсенала «вечеринка на троечку». «Я никогда не» — пройденный этап. В этой компании всё уже давно на поверхности. Поэтому единственным спасением становится «правда или действие» — глупая, неловкая, но чарующе опасная своим потенциалом на грязные повороты. — Расскажи, что ты делал после того поцелуя с Гоном, — с явным интересом протягивает Леорио, подпирая щеку рукой и глядя исподлобья, как будто уже знает ответ, но всё равно хочет услышать. — Дрочил, — коротко бросает Киллуа, скрестив руки на груди, словно выкидывает карты на стол. — Я тоже, — с той же лёгкой, безумной улыбкой признаётся Гон, глядя прямо перед собой. — Пиздец, — говорит Леорио, потянувшись за ещё одной бутылкой, потому что, ну а что ещё делать в этой ситуации. Киллуа и Гон переглядываются, в воздухе застывает странная смесь неловкости, откровенности и принятия. А Курапика — тот самый, кто по жизни играет по правилам, — вдруг расплывается в улыбке, ленивой, кривоватой, но настоящей. — Правда или действие? — резко обращается к нему Киллуа, проигнорировав выражение лица Леорио, которого уже откровенно трясёт от происходящего. — Действие, — бормочет Курапика, и язык у него чуть заплетается, а в голове уже маячит: зря, зря, зря. — Ну что ж, раз уж ты у нас сегодня на особом положении… — Киллуа хищно прищуривается, — Напиши Куроро пошлое сообщение. И не вздумай удалять. Курапика пьян до уровня размытой реальности, но не до потери самоуважения. Сознание плавает, моторика слегка отстаёт от мыслей, но рациональность ещё не разложилась в алкогольной кислоте. Он всё понимает и именно поэтому отказывается. — Я похож на придурка?! Ни за что, — голос срывается, но в нём ещё пульсирует остаток гордости, из последних сил удерживающей его на плаву. — Мы все выполняли, — не сдаётся Леорио, уже склоняющийся вперёд, будто собирается втолковать истину с физическим нажимом, — Ты что, один святоша тут? Нет, так дело не пойдёт. Давай по-честному, без выкрутасов. — А если он вдруг просмотрит? — бурчит Курапика, нахмурившись до боли в висках. — Совсем уже охренели, да? — Он вообще не открывает сообщения, даже в группе, — спокойно и с видом всезнающего продолжает Гон, на секунду отлипнув от экрана. — Иллуми же с ним учится. У этого Куроро тысячи подписчиков, ты что, правда думаешь, что он заметит одно сообщение? — Если он откроет и прочтёт, я вас всех прибью, — сипло выдает Курапика, проклиная и вечер, и друзей, и алкоголь, и свою неспособность сказать «нет», когда давление дружбы становится невыносимо плотным. Он достаёт телефон и большой палец судорожно сжимает экран. Курапика открывает Инстаграм, находит нужный профиль, щёлкает на иконку самолётика. Пустой диалог смотрит на него с мрачной насмешкой. Там нет ни приветствия, ни реакции на историю, ни случайных лайков. Абсолютно белое поле. И сейчас блондин собирается вывалить туда грязную, липкую, позорную мысль, которую потом не отмоет ни одна ирония и ни одно оправдание. — И что мне ему написать? — спрашивает Курута с мрачной обречённостью. — Нам откуда знать? Распиши ему свои влажные фантазии, — с готовностью откликается Киллуа, в голосе которого слышится смесь подначки, ликования и настоящего интереса. Курапика вдыхает так, будто сейчас погружается под воду... Его пальцы дрожат, ладони покрываются потом, и всё внутри кричит: «нет, нет, нет», но он печатает. Он действительно пишет это сообщение. И делает одну из самых абсурдных, необратимых и стыдных вещей в своей жизни. kurapika.k: Привет, я хочу, чтобы ты меня трахнул kurapika.k: Ну а кто не хочет? Ты себя видел? kurapika.k: В том смысле, что ты красивый kurapika.k: Эм… я сейчас ужасно пьян и, наверное, впервые в жизни хочу поддаться желанию, потому что второго такого шанса у меня не будет kurapika.k: Я в этом плох, так что просто не отвечай мне, ладно? kurapika.k: Да и вряд ли ты вообще прочтёшь. Курапика молча показывает друзьям экран, не удосуживаясь даже ответить фальшивой улыбкой на их довольные рожи. Смех Киллуа режет по ушам, его подколы скребут по натянутым нервам, но блондин слишком вымотан, слишком напуган собственным поступком, чтобы впускать в себя хоть что-то извне. Ему плевать. На шутки, на взгляды, на идиотские комментарии. Он просто опускает лоб на прохладную поверхность стола, закрывая глаза и искренне сожалея о том, что когда-то принял решение с ними подружиться. Леорио предлагает продолжать игру, по-прежнему воображая, что их вечер ещё можно спасти. Гон, вконец сползший в алкогольную беспомощность, бормочет что-то про завтрашнюю лекцию, пытается подняться и тут же валится обратно, тяжело рухнув на диван. Киллуа, всё ещё смеющийся, предлагает разойтись по койкам, не забывая при этом отпускать неуместные шутки, за которые в другом состоянии получил бы подзатыльник. Золдик подхватывает Гона под руку, тащит его куда-то в сторону выхода, надрываясь от собственной искромётности, а Леорио следует за ними, громыхая пустыми бутылками. Курапика остаётся сидеть в пустеющем помещении, один на один со своим позором и тяжелеющим от алкоголя телом. Он прищуривается, чувствуя, как начинает проваливаться в сон, едва удерживая границы между реальностью и провалами сознания. Он почти засыпает, когда телефон в руке неожиданно вздрагивает от уведомления. Курута машинально тянется к экрану, и когда видит, от кого сообщение — внутри его разрывает на части. k.lucifer0: я уже начал думать, что ты не решишься, Курапика. Сердце бьётся где-то в горле, в пальцах дрожь, в голове полыхает осознание, что он перешёл грань, за которой возврата нет. k.lucifer0: давай во вторник у меня, в 21 k.lucifer0: [локация] Локация прикреплена холодно и без лишних слов, как приказ, как свершившийся факт... Куроро Люцифер не оставляет пространства для сомнений. И Курапика, уткнувшись в телефон, в состоянии пьяного транса, понимает — он пойдёт.

***

Это напоминает бред или иллюзию, слепленную из его собственных грёз и алкогольных фантазий, потому что Курапика не верит ни одной клеткой в то, что он действительно здесь, в реальности, а не в горячем сне. Он сидит на краю широкой кровати в комнате Куроро, с мелкой дрожью в руках и под ложечкой, с пересохшим горлом и тупой мыслью в голове, что ещё три дня назад его жизнь казалась хотя бы отдалённо контролируемой. Три дня истерики, три дня паники, три дня, проведённых перед зеркалом, выскребая каждую возможную неровность кожи, бритьё за бритьём, кремы, лосьоны, проклятья, слёзы в подушку — и вот результат: он здесь, практически голый внутри и снаружи, дрожащий в чужом воздухе. Куроро ушёл в ванную, оставив за собой запах геля для душа. Перед этим он, скользнув по Курапике оценивающим взглядом, произнёс негромко, с такой мягкостью, от которой всё тело Курапики сжалось в тугой узел: — Снимай всё сам. Я хочу, чтобы ты сам себе доказал, что принадлежишь мне ещё до того, как я тебя коснусь. Эти слова осели в нём тяжёлым грузом, разбежались по венам огнём, оставили под кожей трепет, от которого хотелось выть и смеяться одновременно. Это не просто казалось абсурдом — это было чистым безумием. Параллельная реальность, где логика не имела ни малейшего значения. Курапика до последнего верил, что всё это — дурная шутка, злой розыгрыш, сценарий из тех, о которых вспоминают среди ночи и горят от стыда. Вчера он почти был уверен, что Куроро всё это устроил ради потехи, что будет сидеть и издеваться, наблюдая, как Курапика будет рвать на себе одежду, краснея до корней волос. Особенно после их откровенно странного разговора. Куроро спросил, склонив голову и глядя на него так, что хотелось утонуть в полутона его голоса: как будет проще для Курапики — сначала потрахаться, а потом ходить на свидания, или наоборот. Потому что, цитируя самого Куроро, в случае свидания никакой гарантии секса не будет. И, что самое обидное, продолжал он с такой улыбкой, что у Курапики мерзли пальцы на руках: — Ты выглядишь настолько привлекательным в моих глазах, что я могу захотеть кормить тебя мороженым, покупать тебе книги и слушать твои истории до рассвета, вместо того, чтобы целовать твои губы и заставлять стонать. И теперь у Курапики в заднице анальная пробка, гладкая, холодная, тяжёлая, отчего всё тело держится в напряжении до скрежета костей. Он чист до последней молекулы, выскоблен, отполирован, будто прошёл генеральную исповедь в церкви, где святые не отпускали его до тех пор, пока он не вывернул душу наизнанку. Бог, если существует, наверное, простит его за такие кощунственные мысли. Или осудит с усмешкой. Он едва дышит, задыхаясь от приливов крови к лицу и члену, который сейчас кажется самым беззащитным участком во всём его теле. Внутри всё гулко вибрирует от страха, возбуждения и нелепой, трепещущей надежды. Куроро сказал, что хочет его съесть. Прямо так. Без обиняков. И Курапика до сих пор не знает, в каком смысле именно это было произнесено. Его голова не в состоянии уловить реальность: факт того, что Куроро Люцифер проявляет к нему интерес — откровенный, беззастенчивый, опасный, — кажется настолько невозможным, что где-то в глубине сознания до сих пор звучит истеричный смешок. Но затем дверь ванной отворяется и всё валится в бездну. Куроро возвращается... Его улыбка затягивает, выламывает все внутренние замки. В этой улыбке растворены капли азарта, нетерпения, притягательной жестокости, и каждую из них Курапика чувствует кожей. Куроро скидывает полотенце с плеча на спинку одинокого стула у стены, обнажая широкую спину и плечи. Этот жест — медленный, бесконечно уверенный — стреляет прямо в грудную клетку. Пуля не просто пронзает сердце Куруты: она обжигает, пылает, растекается по венам, срывается вниз, в живот, туда, где уже пульсирует болезненное желание потрахаться. В одном только этом движении сконцентрирована та природная, врождённая властность, перед которой невозможно устоять. И Курапика, загнанный, распятый между страхом и возбуждением, чувствует, что возбуждается даже от этой, казалось бы, ничтожной детали. И от его шагов, от полуулыбки, от тяжести взгляда. От самой идеи, что всё это — для него. Курапика опускает глаза вниз, и взгляд сразу же цепляется за полотенце, обернутое вокруг бёдер Куроро. Оно смещено, перехвачено небрежно, и из-за угла, под которым он сидит, видно слишком многое, до пошлости, до жара, до того состояния, когда мысли сплетаются в ком, душат и перестают подчиняться. Он смотрит туда, где вкрадчиво, вызывающе очерчивается запретное, и ощущает, как горло перехватывает от жажды, о которой стыдно даже думать. Куроро хмыкает и задаёт вопрос голосом, тягучим, как перетопленный мёд, с низким урчанием, в котором не осталось ничего невинного: — И часто ты фантазировал о моём теле, пока тайком смотрел мои истории? Это звучит просто. Это звучит легко. Но слова проникают под кожу, вспарывая изнутри. Курапика пытается ответить, но из его пересохшего горла срывается только выдох, полный настолько явного желания, что это превращается в катастрофу. Он уже ненавидит себя за эту слабость, за то, что глаза сами собой блестят, за то, что пальцы дрожат, за то, что контроль уходит, растворяясь в воздухе с каждой прожитой здесь секундой… И всё становится только хуже, когда Куроро, не сводя с него взгляда, легко роняет полотенце на пол. Перед ним обнажается загорелая, гладкая кожа, соблазнительные бёдра, рельефные грудные мышцы, обрамляющие крепкий живот, и это зрелище настолько шокирующее в своей красоте, что Курапика буквально задыхается. Господи. Боже мой. Блять. Он ничего не может сделать с тем, как горят уши, как закладывает дыхание, как пересыхают губы. — Хочешь потрогать? — голос Люцифера скользит по нему, заставляя каждую нервную клетку содрогнуться. Курапика открывает рот, чтобы что-то сказать — что-то разумное, возможно, что-то, что спасло бы остатки его достоинства, — но вместо этого вырывается едва слышный стон. Куроро делает один единственный шаг вперёд, разрывая последние остатки дистанции между ними, и Курапика чувствует, как всё внутри обрывается, умирает и возрождается в одном толчке крови. И потом — первое прикосновение. Тёплые губы касаются его губ почти невесомо, оставляя на коже отпечаток, прозрачнее дыхания, легче прикосновения света, но достаточно сильный, чтобы Курапика жалобно застонал, не в силах скрыть ни трепет, ни желание, ни свою открытость, с которой он отдаётся этому моменту. Курута неосознанно толкается бёдрами вперёд, едва ощущает на своем члене прикосновение, — грубое, властное, обжигающее. Пальцы Куроро сжимаются крепче у головки, и вся вселенная Курапики сжимается до этой единственной точки, до этого слияния, до этого жалящего контакта. Он, запустив руки в шелковистые волосы Куроро, тянет его ещё ближе, глубже, целует с такой требовательной жадностью, какой никогда раньше в себе не знал. Его язык скользит по чужому языку, медленно, томно, закатывая во рту вкус ожидания, предвкушения, разврата, растекающегося в венах. Куроро с готовностью поддаётся, словно сам уже на грани, отзывается жадно, как зверь, поймавший наконец свою добычу, и Курапика чувствует, насколько сильна его готовность раствориться в этой разрушающей жажде. — Мне нравится, как ты стонешь, — выдыхает Куроро ему в губы, скользя теплом дыхания по его лицу, и медленно, с едва заметным рывком, опускает Курапику спиной на прохладную простыню. Нависнув над блондином, он снова накрывает его рот долгим, настойчивым поцелуем, выбивая из Курапики приглушённые стоны, полные удовольствия. Люцифер гладит его бёдра, редко — касается поджатой мошонки, расслабляя ее массажными круговыми движениями. Курапика отставляет задницу кверху и самостоятельно толкается в чужую руку, подстраиваясь под бешеный чавкающий ритм. Он задыхается прямо в губы брюнета, снова и снова, рассыпаясь на фрагменты от одной только силы чужого прикосновения, не встречая ни сопротивления, ни удерживающей руки. Куроро будто нарочно даёт ему полную свободу, только подогревая тем самым желание ещё сильнее. Но внезапно ладонь исчезает. Исчезает так резко, что из груди Курапики вырывается тихий, мучительно разочарованный выдох. Куроро от этого хохочет низко, с наслаждением слушая этот невольный стон: — Такой жадный... А я ещё ничего толком не сделал. — Так сделай. Вместо нормально ответа, Люцифер опускает руку ниже, кончиком пальца чертит дорожку от влажных, припухших губ Курапики до соска, где тепло кожи пульсирует в такт его бешеному сердцу. Цепляет чувствительную ареолу ногтем, вырывая из Курапики дрожащий вдох, и хрипло шепчет: — Хочешь, я доведу тебя до слёз, не тронув твой член ни разу? Голос его наполнен такой спокойной угрозой наслаждения, такой чертовской уверенностью в себе, что Курапика, всхлипывая в чужие прикосновения, понимает: он бы согласился на всё. На всё, что Куроро пожелает. — М-может, в другой раз?.. Я не смогу... — голос Курапики срывается, в нём столько мольбы и раздавленного нетерпения, что это уже не просьба, а чистая капитуляция. — У меня не получится. Я очень хочу, чтобы ты прикоснулся к нему... Он говорит это почти шёпотом, будто боясь, что слова окончательно разрушат и без того шаткое самообладание. — Как именно ты хочешь, Курапика? — голос Куроро бархатный, но в его глубине плещется нечто куда более тёмное, тяжёлое, нетерпеливое. — Мне сделать это ртом или руками? К такому Курапика не был готов. Его не готовили, не учили, не предупреждали, как выжить в такой реальности, где каждое слово Куроро будет оставлять ожоги, а каждое его движение доводить до исступления. Блондин хнычет, унизительно, беззащитно, теряя стыд в попытке удержаться на плаву. Его пальцы судорожно хватаются за сильные плечи Куроро, тянут его вниз, к себе, туда, где нет больше места разговорам, где язык и губы скажут больше, чем голос. Куроро улыбается — легко, лениво, хищно, — и не сопротивляется. Наоборот. Он безоговорочно подчиняется этому жесту, опускаясь к его бедрам, оставляя на коже влажные, горячие поцелуи, каждый из которых отзывается в теле Курапики вспышкой, быстрым рывком в животе. Слегка влажные руки уверенно ложатся на внутренние стороны бёдер Куруты, властно разводя их в стороны, так, чтобы не осталось ни малейшего шанса на сомнения, на стыд, на отступление. Куроро расставляет его медленно, тщательно, будто открывая книгу, которую давно хотел прочитать, и собирается насладиться каждым её словом. И в этот момент Курапика перестаёт думать, стесняться и существовать отдельно от жажды, что пульсирует в его венах в такт каждому прикосновению Куроро. Старший медленно прокладывает дорожку коротких поцелуев от пупка вниз, каждый раз оставляя за собой горячие, влажные следы, доводя Курапику до судорожного вздрагивания. Язык скользит широким, жадным мазком по твёрдой, чувствительной головке, вызывая у Курапики порывистый вдох, а затем он, осторожно, почти нежно, накрывает её губами, сжимая, удерживая в невесомом, пульсирующем напряжении. Он замирает на мгновение, дразня, позволяя напряжению натянуться в глухую, оглушающую боль. Тело Курапики предательски отзывается: мышцы живота судорожно сокращаются, спина выгибается, пальцы вцепляются в мятый край простыни так сильно, что та угрожающе трещит в руках. Из горла срывается стон — резкий, надломленный, полубеззвучный, обнажённый до последней жилки стыда. И Куроро принимает этот отклик с торжествующим спокойствием. Он насаживается ртом на член плотнее, пропуская слюну по подбородку, позволяя тёплой влаге соскользнуть вниз, смазывая кожу. Его ласка становится тягучей, влажной, крайне подвижной: Курапика отчётливо ощущает, как скользит язык, как давит на уретру, как нежно скользит вдоль неё, вырисовывая нестерпимо медленные круги, как чуть сжимает головку, утягивая её в ласку, приносящую головокружительное ощущение удовольствия. Курута опускает взгляд, дрожащими ресницами отрываясь от потолка, и видит то, от чего кровь ударяет в висок с новой силой: Куроро, с полузакрытыми глазами, втягивает щёки, усиливая давление, делая каждое скольжение языка ощутимым до боли, до пронзительной, сладостной чувствительности. Одновременно с этим одна из его рук нежно скользит вдоль внутренней стороны бедра Курапики, гладит податливую, разгорячённую кожу, оставляя там едва уловимые волны жара. У Куроро от ощущений кружится голова. Курапика оказался гораздо чувствительнее, чем он ожидал, — болезненно реагирующий на каждое прикосновение, до которого дотягивается его язык. Блондин, вероятно, и не подозревал, что именно в руках Куроро его порог ощущений рассыплется в пыль, обнажая его податливую, сладостно стонущую сторону, которой для полного счастья достаточно только одного — чтобы Куроро не останавливался. Никогда. Ни за что. Люцифер продолжает размеренно ласкать его, не ускоряясь, не давая ни одного лишнего движения, позволяя Курапике только плавно толкаться бедрами вперёд, подаваясь навстречу. Он обильно смачивает ствол, размазывая по нему тягучую слюну, перемешанную с прозрачным предэякулятом, растягивая удовольствие, заставляя ощущать каждое скольжение, каждый дрожащий приступ наслаждения так ярко, что само существование Курапики сужается до одной единственной точки. Куроро великолепен. Великолепен до неприличия, до агонии. Его горло принимает, мягко, тепло, без малейшего сопротивления, а волосы — густые, шелковистые, изумительно нежные — так легко проходят между дрожащими пальцами Курапики, что тот, захлёбываясь в собственных приглушённых вскриках, судорожно цепляется за них обеими руками, стараясь удержаться на плаву. Он сгибает ноги в коленях, открываясь больше, чем разум ему разрешает, больше, чем сам себе позволяет, раскрывая бёдра и теряя остатки гордости под тяжестью пульсирующего желания. Внутри сжатый сфинктер судорожно сжимает пробку, мышцы подрагивают от перенапряжения, но совсем скоро новое прикосновение разбивает сопротивление: пальцы Куроро скользят по ягодицам, аккуратно, будто пробуя почву, и едва касаются входа — трепетным и дразнящим давлением. Блондин замирает, сражённый этим неожиданным вторжением в свою зону контроля, но Куроро умело отвлекает его, не даёт зацепиться за тревогу: сжимает губами его член сильнее, глубже, заставляя Курапику потерять фокус, захлебнуться во всплеске удовольствия. Ещё секунда, ещё толчок — и Курута действительно кончит, жалко, быстро, как мальчишка, которого впервые взяли всерьёз. И в последней отчаянной попытке сохранить себя, не дать наслаждению вырвать крик, Курапика отступает: откидывается назад, вжимается в матрас, убегая от чужой ласки, от слишком быстрого финала, от собственного предательства. Он крупно дрожит и тяжело дышит, но всё ещё держится. Пока что. И Куроро внезапно отстраняется, оставляя Курапику на миг в болезненно сладком одиночестве, и быстрым, уверенным, но не травмирующим движением вытягивает пробку из плена расслабленных, дрожащих мышц. Курапика резко вскидывается на локтях, захватывая ртом воздух, который никак не хочет наполнять лёгкие, а в это время Куроро цепким движением подтягивает его за бёдра ближе к самому краю кровати, заставляя его широко раздвинуть ноги и оголить себя настолько, что от одного осознания по позвоночнику проходит едва сдерживаемая судорога. Господи, Боже, за что… Курапика машинально опускает глаза, пытаясь хоть на секунду спрятаться за остатками самообладания, но тут же натыкается на взгляд Куроро — внимательный, глубокий, всепоглощающий — в сочетании с широкой, изощрённо довольной улыбкой. — Смотри, какой ты открытый для меня, — тягуче, почти ласково произносит Куроро, не отрываясь от него. — Я... — Курапика сглатывает, срывается на шёпот, — Я старался. Куроро по-доброму усмехается. Он медленно, но уверенно скользит пальцами по внутренней стороне бедра Курапики, тёплым нажимом лаская дрожащую кожу, прежде чем без предупреждения опустить палец к чувствительному отверстию и мягко ввести его внутрь. Лубрикант, оставленный заранее, ещё не утратил своей текучести; мышцы, подготовленные и утомлённые пробкой, поддаются без сопротивления, обволакивают палец горячей влажностью, заставляя Курапику всхлипывать от глубины и лёгкости проникновения. Куроро аккуратно исследует его изнутри, медленно продвигая палец, оценивая степень готовности, наслаждаясь каждым дрожащим вздохом, каждым невольным движением бедер, каждым жалобным вскриком, срывающимся с пересохших губ Курапики. И в этом внимательном, спокойном “насилии” была такая ласка, от которой хотелось одновременно плакать и просить ещё. Куроро без лишней спешки вводит второй палец, растягивая чувствительное кольцо мышц, и сразу находит простату. Курапика хватает ртом воздух и вскидывается всем телом, срываясь на высокий, надломленный стон. Всё внутри расползается в огненном импульсе, который невозможно ни остановить, ни сдержать. Свободная рука Куроро обхватывает его член снова, оттягивает крайнюю плоть, обводит подушечкой пальца головку и этого оказывается достаточно. Курапика, вцепившись в плечи Люцифера, слабо царапает кожу короткими ногтями, оставляя на загорелой плоти алые дорожки, и, громко выдыхая, отдаётся в руки того, кто безраздельно правит его телом. Он едва приходит в себя, вяло дыша, всё ещё дрожа от оргазма, когда Куроро, раздвинув ему округлые, покрасневшие от ласки ягодицы, вдруг прижимается к сфинктеру. Сначала Курапика не сразу понимает, что именно происходит, лишь спустя несколько тягучих мгновений осознавая, что его влажная, горячая чувствительность вновь оказывается пленённой, и новая волна жара безжалостно прокатывается по позвоночнику. Куроро совершает нежные, неглубокие толчки языком, лаская скользкие стенки, но время от времени один из них выделяется особой дерзостью: размашистым, более грубым нажимом, который вышибает из Курапики сдавленный, жалобный всхлип. Язык напрягается до предела, проникает сильнее, а затем резко отступает, чтобы тут же накрыть губами нежную, натруженную кожу и втянуть её в рот, оставляя мокрые, горячие следы. Люцифер двигается быстро, уверенно, будто точно знает, куда и как надавить, чтобы вырвать из Курапики все крошки сопротивления. Одновременно с этим его пальцы скользят вниз, к отверстию, гладят, массируют, дразнят, выводя тело за пределы самоконтроля. Курапика видит звёзды в чёрной пелене перед глазами, чувствует, как его пальцы вжимаются в простынь до судороги, слышит собственный голос — громкий, надтреснутый, отчаянный — и не решается расслабить бёдра, хотя всё его существо дрожит, готовое рассыпаться в пыль при одном неверном движении. Он балансирует на грани — и проигрывает. А потом Куроро отстраняется и становится только хуже. Потому что перед ним — Куроро, с безумным, разгорячённым взглядом, с подбородком и губами, испачканными в коктейле из слюны и остатков смазки, пахнущий грехом и наслаждением так, что разум Курапики трещит по швам. Он, тяжело дыша, с невольным стоном позволяет себе опустить бёдра вниз, распластываясь на кровати, раскрытый, уязвимый, беззащитный до предела — полностью принадлежащий тому, кто так безжалостно разрушил его. — П-подожди... Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — прохрипел Курапика. Куроро хмыкает и от этого у блондина сводит живот. Куроро, не торопясь, тянется за презервативом рядом. Резина ловко раскатывается на его напряжённом члене, а Курапика, широко разведя ноги, наблюдает за этим, не в силах ни моргнуть, ни пошевелиться, весь в предвкушении и трепете. Куроро, прежде чем продолжить, проводит обеими ладонями вверх по его бедрам — успокаивая, разминая, закладывая в каждое прикосновение столько тепла и власти, что Курута с трудом удерживает стон за сжатыми зубами. Он зажмуривается, когда снова ощущает пальцы, скользящие внутрь — липкие, влажные, быстрые, обильно смазывающие его, не теряя времени на лишние ласки: блондин и так был безупречно подготовлен, растянут, натянут до последней жилки. — Я так хочу войти в тебя, — шепчет Куроро, приглушая голос, словно делясь самой сокровенной истиной. — Потерпи немного, ладно? Я сам на пределе. Курапика, не в силах произнести ни слова, кивает, судорожно хватаясь за запястья Куроро, как за последнюю опору в этом размытом от желания мире. И тогда происходит то, к чему всё шло с самого начала: долгожданное, медленное, оглушающее ощущение — крупная и до неприличия влажная головка неторопливо раздвигает его мышцы, заставляя тело затаить дыхание от первой вспышки боли и невыносимой сладости. И одновременно с этим Куроро накрывает его губы глубоким, тягучим, вязким поцелуем, в котором растворяется всё: страх, стыд, ожидание. Куроро входит медленно, плавно, выверенно, будто заполняя его всюду, по каждому микроскопическому нервному окончанию, не позволяя телу разорваться, только растягивая его под себя, подчиняя каждую дрожь. И в этом вязком, горячем контакте, Куроро, не отрываясь от губ Курапики, шепчет в его рот, хрипло, влажно, с той самой ужасной, щемящей нежностью: — Ты слишком сильно меня сжимаешь. Расслабься, Курапика, будь хорошим мальчиком. Эти слова заставляют блондина чуть ли не вскрикнуть в его рот, судорожно втянуть в себя воздух, обхватить Куроро руками и притянуть его к себе так плотно, что между их телами не остаётся ни миллиметра воздуха. Он не просто хочет его сейчас. Он мечтает в нём утонуть, слиться с ним до тех пор, пока не забудет, где заканчивается он сам и начинается Куроро. Старший начинает с коротких, неглубоких толчков, двигаясь неторопливо, измеряя каждую реакцию Курапики, заставляя его извиваться под собой и хвататься за простынь до побелевших костяшек пальцев. Но в следующую секунду всё меняется: Куроро резко вгоняет себя глубже, так мощно, что по комнате разносится звонкий шлёпок — звук удара мошонки о разгорячённые бёдра. Курапика срывается на пронзительный, безудержный стон, а Куроро, отстранившись на долю секунды, снова резко входит, накрывая его целиком новой, грубой волной движений. — Скажи мне, как сильно ты меня хочешь, — просит Куроро, склонившись к его уху, сжимая бёдра Курапики так крепко, что наверняка останутся синяки. — Больше жизни, — задыхается Курапика, срываясь на бессвязный лепет, — больше, чем могу вынести... — Тогда прими меня целиком, — шепчет Куроро, вновь вбиваясь в него мощным толчком, заставляя Курапику всхлипнуть так слабо и жалобно, что у него сводит горло. Курута в этот момент не помнит собственного имени, не знает, где он находится, не помнит, кем был до того, как Куроро заполнил его целиком, разрушая остатки здравого смысла. Он лишь инстинктивно старается сильнее податься бёдрами навстречу, в ответ на каждое грубое, яростное движение. И когда темп на мгновение замедляется, когда толчки становятся глубокими, плавными, тянущими, он, едва удерживая сознание, опускает руку вниз и обхватывает собственный член, чтобы не сойти с ума от нарастающего напряжения. Он не понимает, как Куроро держится. Это длится слишком долго, это невыносимо, это истязает каждую жилку в теле, это лишает его не только контроля, но и остаточных крупиц разума. Куроро вжимается в него почти всей тяжестью, целует смазано, без разбора, вдавливая поцелуи в пересохшие губы, в щеку, в висок, потом резко и хищно вцепляется зубами в основание шеи, оставляя глубокую, яркую отметину. Курапика, дрожа всем телом, только и может, что покорно принимать это, бесстыдно скрещивая ноги на пояснице Куроро, удерживая его, вжимая его в себя сильнее, словно боясь, что тот отступит. Из его горла срываются стоны — громкие, надрывные, пропитанные такой оголённой, всепоглощающей страстью, что каждый звук вибрирует в воздухе, сливаясь с тяжёлым дыханием, с ритмичными ударами плоти о плоть, с хрипами, с полурассказанными мольбами продолжать, не останавливаться, довести его до края и сбросить без остатка. Курапика кончает в тот момент, когда Куроро вбивается в него особенно грубо, по-звериному, оставляя глубокие, вязкие следы в измотанном теле. Он практически кричит — громко, сорвано, надтреснуто, теряя контроль до последнего остатка стыда, пачкая их животы густыми, горячими всплесками спермы, чувствительный член оказывается намертво зажат между двумя скользкими, горящими телами. А Куроро, не давая передышки, продолжает толкаться сквозь его оргазм, вырывая из его измученного тела остаточные вздрагивания, лишая возможности дышать, думать, существовать отдельно от ощущений. Это ощущение переполненности, всепоглощения, захватывает полностью, выбивая Курапику из пространства и времени. И этого настолько чудовищно много, что Курапика даже не осознаёт сразу, когда Куроро сам кончает. Он замечает это только по тому, как брюнет накрывает его рот глубоким, дрожащим от напряжения поцелуем, протяжно стонет в его губы, а затем резко замирает, будто вырывая у них обоих последние крупицы сил. Куроро остаётся внутри на несколько долгих, звенящих мгновений, а затем, с коротким, тяжёлым выдохом, аккуратно выходит и падает рядом, тяжело прижимаясь к простыням. Это было до ужаса хаотично. Безумно, резково, рвано, без плана, без красоты замедленных ласк — но от этого ни капли не менее потрясающе. И даже сейчас, валяясь на разорённой постели, покрытые потом, ссадинами и следами необузданной страсти, это всё ещё казалось чем-то нереальным, как выдох перед катастрофой. Куроро спустя какое-то время, собрав последние силы, протягивает руку, перехватывает Курапику поперёк обнажённой груди и прижимает к себе, дыхание его всё ещё тяжёлое, а губы растянуты в довольной улыбке. — Слушай, а у тебя ещё есть силы пойти со мной на свидание? — заплетающимся голосом выдыхает он прямо ему в ухо, водя пальцами по вспотевшей коже. — Сейчас нет, — честно отвечает Курапика, закрывая глаза и с трудом удерживая себя на грани сознания. — Тогда я закажу доставку, — резюмирует Куроро, прижимая его ещё крепче, — И будем считать, что это был очень-очень эффективный первый раунд соблазнения. Курапика только тихо фыркает в ответ, решив, что на этом этапе его единственная цель — не умереть от счастья и физического истощения одновременно. Хотя, в принципе, если бы это случилось прямо сейчас, он бы, пожалуй, не возражал.