Requiem aeternam dona eis, Domine

      Ситх ли ты? Джедай? Нет Бога. Есть только Сила. Сила, она одна, да еще, быть может, ты да пару человек, за которых ты готов все отдать. На остальных ведь всем плевать, признай.       Дуку выглядит величественно, пока смотрит на фигуру в в плаще и капюшоне из тени. Он сидит за столом в своем дворце, и солнечный свет скрытой за свинцовыми тучами звезды, пробиваясь сквозь мутные цветные окна, становится каким-то темным и зелеными лучами лижет пол. Существо падает на колени. Жалкое, сломленное войной. У него совсем нет сил, чтобы встать и изъясниться. Световой меч со звоном летит на пол, и он поднимает руки, но не лицо, не смея показать свою предательскую рожу. Дуку молча встает со своего колючего и угловатого кресла, похожего на трон, и подходит к расплывшейся липкой лужей фигуре. Его шаги в полной тишине залы похожи на залпы орудий, и с каждым выстрелом существо содрогается, желая показаться совсем маленьким и въесться в пол, остаться каменным изваянием и не двигаться, не чувствовать. Граф останавливается и почти бережно берет меч. Включает, смотрит на синий лазер и, потушив, убирает под свой плащ. Ему не нужно видеть чужое лицо, чтобы понять, кто перед ним. Только один джедай из тех, кого он знал и кто еще жив ныне, смог бы понять свои грехи и увидеть плесень в прогнившем насквозь почерневшем Ордене, найти в себе силы продолжить идти с этой ношей и приползти сюда. Наверное, он сходил с ума. — Магистр Пло, прошу, поднимись, — Дуку подает руку, и в него тут же впиваются когти. Джедай цепляется за него, утопая в вине, поэтому он не против небольших царапин, если это поможет. — Не можешь? Ничего. Это пройдет. — Вам было так же тяжело? — скрежет, доносящийся из-под маски, едва ли напоминает слова. Его гость щелкает хелицерами, не в силах вспомнить, как звучит базовый межгалактический язык. Он похож на напуганного ребенка и выглядит как тот мальчик, каким его запомнил граф. Не знал ничего, кроме кел-дорского, не понимал, почему ему нельзя просто пойти домой, но учился, старался всем угодить, чтобы сделать Галактику лучше. Другие, вырастая из юнлингов, менялись, а Пло оставался таким же, и это даже радовало, но делало ему хуже. Сила густится вокруг него, становясь траурно-черной, но не злой. Можно даже ощутить на языке этот горьковатый привкус, проникающий повсюду. — Первое время — да, — отвечает наконец Дуку. Перед глазами мелькают страшные обожженные тела и равнодушные глаза, казавшиеся тогда кошмарнее всего, даже самой смерти. — Теперь легче? — Нет, конечно. Эта боль всегда будет с тобой. Он тянет Пло за руку, и тот поднимается и хрипит. Капюшон заваливается назад, и граф наконец видит его лицо. Маска и очки скрывают большую часть его мимики, но эти нахмуренные брови и всепоглощающее сожаление не оставляют вариантов. — Я, значит, ситх? — обреченно спрашивает он, уставившись в жесткий камень пола. — Если я ушел, если я больше не верю в Совет и Республику, если я ненавижу… — Ты не умеешь ненавидеть, — прерывает его Дуку. Он зачем-то все еще поддерживает кел-дора, будто думает, что тот тут же обрушится обратно, стоит ему только убрать руку. — Ты выше этого. Многие бы могли позавидовать тебе. — Лучше бы я не чувствовал. — Смерть вокруг? Эту боль, это отчаяние, ощущение собственного бессилия и лицемерия других членов Совета, которые поклялись защищать мир, но стали палачами, повели в бой армию рабов и обрекли многих на смерть? Пло не ответил, но в этом не было необходимости. Его большое и доброе сердце колотилось в груди, сжимаясь и обливаясь кровью, стоило ему только вспомнить о том, сколько погибших он оплакивал после каждого боя. Это, наверное, худшая участь для джедая, настоящего джедая, а не того, во что превратился Орден. — Ты не ситх, — отвечает наконец он, глядя прямо в глаза магистра. — Единственное, что я могу сказать — в тебе есть то, чего сейчас много кому не хватает, раз ты смог набраться смелости признать свой провал и прийти сюда. — Свет, — неуверенно догадывается Пло. Он почти осязаемо корчится от боли, разрывающей его изнутри. — Ситхи и джедаи поменялись местами. — Может быть. Но я предлагаю придерживаться мнения, что ни на кого из нас Галактика уже не сможет возложить надежду. И ему резко становится жалко это существо. Он помогает Пло сесть на свое кресло-трон, которое теперь уже и не кажется таким жутким, и смотрит на солнце, чьи лучи кажутся не такими уж и мертвыми, когда облака уходят. Пло золотится в мягком свете, но его страдания вдруг кажутся спасительными. Вот она — правда. Единственное оставшееся добро здесь, перед ним, перепуганное и сжавшееся в комок. Его надо выходить, как вороненка со сломленным крылом, и тогда, наверное, граф наконец найдет то, что, как ему казалось, было потерянно. И ни Сидиус с его идеалистической ложью, ни тем более Республика или даже сами сепаратисты не сделают чего-то такого же великого, как это пораженное, едва живое создание. — Ты замерз. Я принесу одеяло и чай.