ход конём

Они сидели в просторной душной гостиной, пропахшей тонким вокалом, персиковыми влюблённостями, непотребными мыслями, мятным паром от пода, сдвг, по-детски приторными истериками, пахучими свечами с ароматом цитрусового моря и ранним взрослением. Антон появился в по-юношески не убранной квартире двадцать одну минуту назад, как подсказали Ване тревожно считающие время эплвотч на запястье. Электрическое молчание. Источники тока – они сами. Проводники – взгляды, мимолётные касания, дорогое, хорошее, «взрослое», сухое красное в пузатых бокалах. Антон смотрел на него почти не отрывая глаз, Ваня украткой пялился тоже, скрывая чёлкой взгляд и щёки, мерно окрашивающиеся в цвет вина. Тёмно-синия, густая тишина не давила, скорее подталкивала. Голубой лак на Ваниных ногтях нервно теребил край диванной подушки. «Сделать ход конём должна не я» – венкой билось в голове звуком из последнего просмотренного тиктока. Строчка трека тридцатилетней давности, как нельзя лучше сейчас описывала их ситуацию. Белые свой ход сделали – полезли за наглым подростковым поцелуем в неуютной гримёрке. Чёрные сделали свой – мягко отстранили губы, пахнущие апельсиновой гигиеничкой, прикрыв их ладонью. Ход за белыми – тихая слеза на горячей щеке и поджатые в линию губы, колкое чувство отказа где-то под сердцем, рухнувший воздушный замок неприличных детских мечт. Чёрные пошли в защиту – нежный взгляд из-под ресниц болезненных покрасневших глаз, рука на скуле, стирающая разбитую слезу, тихий голос, успокаивающий и просящий немного непростительно долгого времени. Ходом белых было лишь, панически наблюдая в своей голове красно-синие огоньки сирены, попросить встречи ровно через три недели. Спустя несколько долгих, натянутых струной взглядов секунд партию вероломно прервали, перевернув доску, суетящиеся посторонние. Они наступали на фигуры разбросанные по полу, в миг уничтожая то шаткое спокойствие, к которому смогли прийти Антон и Ваня. Три тёмные недели завязались удушающим чокером на юной бледной шее. Хотелось быть как можно ближе. Но Антон словно просчитал всё заранее – на «Неиграх» Ваню поставили в пару к Диме, хотя по извращённой, воспалённой панически-трясущимся мозгом логике участников должны были разделить по возрасту. Нервирующе синие лампы, склизко-оранжевые шарики, тревожно-яркая победа. Жгучие переглядки, игривые – ну, или «неигривые», здесь ведь всё серьёзно – касания, нервозность, силами сдвг превратившаяся в смеющуюся гиперактивность. В перерывах Антон исчезал, в одной гримёрке больше с ним не появлялся. Влюблённость царапала сердце. Постоянные выходы к камерам давались обкусанными губами и красными полосами на ладонях от постоянно впивающихся в них собственных пальцев. Тревожно. Без словесной поддержки Антоновых светлых шуточек страх камеры – казалось, обязанный остаться где-то глубоко в детстве – пожирал его кровящими кусками. Костюмерка парней с нежным растерянным непониманием ответила, что гримёрки у ведущих и гостей отдельные на любой съёмке, и Антон просто всегда просил принести свою одежду в гостевую, когда Ваня был на площадке. Эта фраза хлестнула по самой трепещущей болью ранке на детском сердечке. То есть, он хотел быть ближе сам..... Наэлектризованное молчание всё также укутывало колючим одеялом. Лёгкое эмоциональное подталкивание грозилось перерасти в громко лопающееся напряжение. Антон, наконец, по-взрослому начал первый. Минуты с момента его прихода эплвотчи насчитали в количестве двадцати шести. – Вань, я люблю тебя, – тихое, немного хрипящее. Ваня вздрогнул, впиваясь своими невозможно-голубыми надеждливыми глазами в коротящую маску «хорошего взрослого» напротив себя. Слова оседали на языке обоих сладкой медовой патокой, растекались в воздухе, отражая закат в вязких каплях бликами на стены, нарисованными сознанием зайчиками, – но твои чувства я принять не могу. Сахар первой фразы тут же растворился в обжигающем льду второй. Чёрные начали свой ход. – Я не буду читать тебе нотации про влюблённости не в тех людей, – я не ответственный взрослый из книг по психологии работы с подростками. Я сам влюбился в тебя, как – блять – как ребёнок. Прочитал о тебе всё, изучил всё что нашёл, посмотрел все интервью и профили. Старался быть ближе, трогал и пялился, – лёгкое детское возбуждение прострелило мозг тёплой молнией. В эту светящуюся секунду Ваня ощутил себя более желанным, чем за всю жизнь до. – Я поступил, как мразь. Навязался к тебе родительской фигурой, извращенски держа в голове твой би каминг-аут. Влюбил в себя и оттолкнул на твою отчаянную попытку запихнуть наши отношения в рамки нормальных, навесить ярлык, – голос Антона прерывался, сам он стремительно пошло краснел. – Кажется, ты, блять, взрослый из нас двоих. Ты охуенный. А я просто инфантил, который поддался соблазну яркой любви. За три недели дистанции я – будь уверен – затрахал всех ближайших друзей своей внутренней мозгоёбской драмой... И пришёл к тому, что хочу поступить правильно. Не так, как хочется, а так, как правильно, Ванюш. Внутри Вани что-то рухнуло сейчас. Оборвалось, разбилось на тысячи тысяч мелких кровавых кусочков. Вместо апельсинового заката перед глазами плыло тёмное марево. Голубоватые цифры на эплвотч насчитали уже тридцать три минуты с хлопка входной двери. – Мы перестанем видеться, общаться, даже на шоу. Я поговорил со Стасом, твоей карьере это не повредит, – последняя фраза резанула сильнее, чем могла бы. Звучала издёвкой. – Мы исчезнем из жизней друг друга и чувства остынут. Может, через пару лет сдружимся снова, если ты этого захочешь. Но тебе не нужны эти отношения. Поверь мне, Ванюш. Найди себе классную сверстницу – или сверстника. Или побудь холостым. Но не жди меня, ведь я ждать тебя не хочу, – ложь, наглая, чернильно-алая, ложь. Кажется, это понимали оба. Ведь Антон читаемый, как ясельная азбука. По заученным фразам, по кровавым каплям на искусанных во время монолога губах, по абсолютно неживым нежно-гниющим своей болезненной любовью глазам. По неподконтрольным ни одной железной выдержке предательницам-слёзкам. – Всё пропадёт, чувства наши улетучатся, – дрожащие пальцы с россыпью тяжёлых общигающих перстней переплели накрашенные юношеские, – умоляю тебя, Ванюш, давай поступим правильно. Чёрные сделали ход конём. Шах и Мат. Слёзы из юношеских глаз катились градом. Холодный металл жёг между горячих рук. Голубой лак царапал почему-то сбитые в кровь костяшки чужих ладоней, сдирал каросту с ранок на них. Чёрные зрачки приклеились к таким же напротив, Ванины сапфировые радужки дрожали от невысказанных эмоций. Оранжевый свет из окон накрыл их белёсые макушки, тишина между ними умирала, задыхаясь в нервозном электричестве. Ещё секунда и они закричат друг на друга. Электронные циферки показали ровно сорок минут.