Последний кусок торта

После ужина все быстро разошлись, оставив недомытую посуду томиться в медном тазу до утра. Снаружи ещё раздавались приглушённые голоса и пожелания друг другу приятных снов, а в обеденном зале уже угасали свечи, уступая мягкому полумраку, дремавшему прежде по углам, словно старый кот. Рук уходить не хотелось — казалось невозможным встать и поплестись к себе, в синий холод комнаты с молчаливым аквариумом во всю стену, пока здесь пахло выпечкой и кофе, как когда-то в любимом Тревизо. Но сильнее потребности в уюте было новое, оставляющее сладкий привкус во рту, ощущение, что она больше не гостья здесь — около камина, зажжённого Демоном Вирантиума, она была дома. Убаюканная тишиной и стрекотом свечей, Рук задремала прямо за столом, по-детски приоткрыв рот. Голова опустилась на сгиб локтя — уютно, словно она лежала на вышитой полевыми цветами подушке, а не на грубом сукне. Тёплые блики огня мерцали на порозовевших щеках, слизывали маски уходящего дня: морщинку озабоченности между бровей, полуулыбку от глупой шутки, хищный прищур от гнева. И когда последняя тень покинула её лицо, в уголке рта дрогнуло что-то неуловимое, нежное — эхо несбывшегося счастья или отголосок дорогого сердцу имени. Луканис наблюдал за ней, застыв в дверном проёме кладовой. Смотрел, как волосы шёлковыми нитями скользили по плечам, а кончик языка прошёл от одного уголка губ к другому, оставляя влажный след. Заметил потемневшую от усталости тонкую кожу под глазами, царапины от когтей грифонов, ссадину на левой щеке. Должно быть, вот так она, уставшая и честная, засыпает у себя, прячась под одеялом от дневных тревог. Внутри зашевелилась, вывернув рёбра, привычная тоска, по капле пропитавшая мысли и кости Луканиса со времён его позорного бегства от их первого поцелуя. Захотелось протянуть руку, пропустить меж пальцев её длинные локоны, наблюдая, как играет на них нервный свет свечей, ласково прикоснуться к плечам — там, где болит после долгого дня — чтобы на ладонях остался лёгкий аромат вишни, прижаться носом к макушке и… И он вдруг осознал, что застал её почти за таинством, непредназначенным для чужих глаз. Видеть Рук такой — уставшей, откровенной, беззащитной — нежданный подарок и роскошь, даже ему пока недоступная. Это было интимнее, чем застать её нагой, и острее, чем поймать её клинок голыми руками. Кровь на миг прилила к щекам и схлынула вниз, к ремню, ставшему в мгновение невыносимо тесным. Его ошпарило мыслями, и ни одну из них он не назвал бы приличной. Луканис бесшумно отступил в тишину кладовой, прижался лбом к холодной стене, переводя дух. Сердце колотилось, как у борзой, не настигшей зверя. В три длинных выдоха он заставил его успокоиться. В голове с привычным хрустом дроблёного камня раздалось: «Трус. Иди к ней. Она открыта». И Луканис переступил порог, словно шагнул с утёса. Подошвы сапог шаркнули по каменному полу. Рук вскинулась, больно дёрнув шеей. Взгляд, ещё затуманенный сном, метнулся к двери, но пальцы потянулись не к кинжалу, а к щеке, сохранившей рисунок ткани, и волосам, спутавшимся замысловатой короной. Луканис вышел на свет. — Рук? — голос был мягким, даже спокойным для того, кто только что подглядывал. — Не помешал? — Никогда, — мягкая улыбка в ответ, оставившая Луканиса без слов. Как легко она это произнесла! Словно давно постигнутое откровение: «Никогда не помешаешь». Почти что «Нужен всегда». Рук зевнула и потянулась, прогоняя усталость. Откинулась назад, позволяя мягкому свету блуждать по её телу. Жёлтые переливы скользили по челюсти, вдоль шеи, ключиц и исчезали в декольте. Почти бессознательно она потянулась к шнуровке выреза, ослабляя её, открывая теплу огня изящную вертикаль верхних рёбер и чуть подрагивающий при каждом вдохе мягкий изгиб грудей. Словно и не камин согревал её, а гостеприимное ривейнское солнце. Луканис видел этот жест сотни раз: после долгих переходов, когда мышцы ещё потряхивало от напряжения, во время нудных нотаций Виаго, когда удавалось зевнуть, не размыкая губ, при чтении книги, когда она растягивалась в кресле с ленивым удовольствием. Но сегодня — сейчас — когда тонкая ткань блузки, так услужливо пропускающая свет от камина, с шорохом выскользнула из брюк, обнажила полоску мягкого живота с аккуратной родинкой и натянулась, очертив полную грудь с чуть заметными тёмными ореолами — это сложнее, чем вытерпеть истязания Зары. Луканис отвернулся к огню, резко выдохнув. Под веками заплясали красные точки, сливаясь с тёмным пятном на сетчатке — отпечатком её силуэта. Он потянулся к затылку в попытке развязать душащий его узел, а потом, будто пытаясь выплыть в бурю, хватаясь за щепку, спросил: — Сварить тебе кофе? Рук согласно мурлыкнула, Луканис бросился к буфету. Открылась крышка маленькой жестяной банки, зёрна-камушки задорно посыпались в мельницу, заскрипели шестерёнки, выпуская горько-сладкий аромат. Тонкой струйкой полилась вода, мелкий помол опустился на дно кофейника, заплясал тихий огонь. Всё это было так привычно и родно Луканису, что, казалось, он начал успокаиваться, наблюдая, как первые пузырьки собираются у чеканных стенок. А потом посмотрел на Рук. Она всё так же сидела, откинувшись и закрыв глаза, прислушиваясь к его дыханию, шагам, действиям. И всё так же улыбалась. Сердце опять ударилось о рёбра, но кофе деликатным бульканьем вернул себе внимание. Звякнул фарфор, на стол с изящным стуком опустилась одна чашка, затем вторая. А потом тарелка, по которой скользнула десертная вилка. Рук открыла глаза. На серебряном блюде перед ней было пусть и не то трёхслойное ореховое великолепие, приготовленное Луканисом в качестве извинения неделю назад, но сладкое совершенство с меренгой и шоколадной крошкой. — Это твой кусок торта, — она улыбнулась шире, сверкнув лукавой искоркой в тёмных глазах и став ещё притягательней. Такой манящей, что Луканис осел на стул рядом. — Нет… твой… — мягко парировал он, потакая одному из немногих позволенных ему самим собой удовольствий: смотреть, как Рук наслаждается едой, приготовленной его руками, великодушно принимая эту бесхитростную заботу. Она пододвинула к себе тарелку, но так и не притронулась к торту. Изящная вилка, зажатая между пальцами, чуть дрожала. Всё её самообладание, терпеливо взращённое специально для осторожного Луканиса, растворилось в этом проявлении заботы. Нестерпимо захотелось забраться к нему на колени, вдохнуть согретый воротником воздух около ключицы и зацеловать так, чтобы из его головы вылетело всё, что его не сломило: уроки бабкиной трости, пытки длиной в бесконечный год, предательство Илларио. Осталась только она. Укрытая маревом желания, доставляющая удовольствие десятками разных способов. Вилка со звоном выпала из рук, поймав на лету отблеск свечи. Время притаилось. Воздух стал густым, как мёд. Догорающее полено в камине сломалось пополам. Карие глаза встретились с почти чёрными. Оживляя тишину, сплетённое из остатков надежды и самоуверенности, прозвучало: — Торт не заменит мне твоих губ, Луканис. Фиолетовый фарфор треснул под его побелевшими пальцами. Кофе закапал на стол, добавляя к орнаменту скатерти новые завитки. Лириумный кинжал перекочевал с бедра Рук на ажурное блюдо — молчаливое разрешение и безграничное доверие, рассёкшие последние слои выдержки. Стул с грохотом опрокинулся, вслед за коротким «Mierda». Луканис вскочил, и Рук кинулась ему навстречу, забравшись коленями на стол. Тяжёлое дерево скрипнуло, а в камине вспыхнули угли, разбросав искры. Луканис подхватил её за талию, сжав хлопок блузки в кулаках, словно голодный рыбак сеть с бьющейся рыбой. Жадно втянул воздух за ухом — горячая пряная вишня, следом прикоснулся губами — чтобы и их обожгло. Прижал так близко, что пуговицы-черепа его жилета ожили, пустые глазницы и острые клювы впились в нежную кожу Рук, клеймя вдоль живота. Каждый отпечаток, постепенно меняя цвет с алого на лилово-синий, будет ещё три дня петь ей нежной болью, пока она раздевается перед зеркалом, принимает ванну, ложится спать одна. Рук попыталась поймать его дыхание дрожащими губами, поделиться своим, но тут же сдалась. Выгнула шею, словно покорная одной руке кобылка, когда Луканис влажно провёл языком по старому, выцветшему, как яркая ткань на солнце, шраму на шее. «Обманутые надежды. Морская вода. И ржавчина». Кончиком вычертил каждый невидимый стежок, наложенный старательным целителем — от одного конца до другого, словно прослеживая свой путь из пустоты к Рук. Он замер на мгновение, припав к пульсирующей жилке под шрамом, впитывая её страх, её стыд, её разочарование — всё, что выжидало до поры, притаившись змеёй в высокой траве. И почувствовал, как гнев и нежность — чернила и розовое масло — смешались в груди в новый, неведомый доселе оттенок и вытянули изнутри хриплое: — Тот, кто это сделал, мёртв? — Конечно, — сладкий шёпот в прикушенное ухо, прячущий под своим мягким покрывалом пепел понемногу уходящей боли. — Жаль… — и сам потянулся к требовательно распахнутым губам. Стал срывать поцелуи, словно спелые орлейские персики: сначала один — пробный, нежный, когда губы только скользнули по губам, как по чуть шершавой нежной кожице, потом второй — требовательный, сочный и сладкий, оставляющий после себя привкус железа от случайно прикушенной губы. Третий — глубокий, откровенный, кружащий голову, как крепкий персиковый ликёр, когда их языки, точно пьяные любовники, не стыдясь, ласкали друг друга. Рук вцепилась в его волосы, не позволяя оторваться, плетя из тёмных прядей невидимые путы, чтобы он опять не сбежал, не исчез, не растаял, оставив её коченеть на обеденном столе. Пальцами, такими холодными на контрасте с горячей кожей, обхватила его лицо, лёгкими прикосновениями стала рисовать диковинные узоры. Он был так красив — с почерневшими глазами, волосами, спутанными Рук, с алыми просящими губами, — что сердце сжалось от странного желания присвоить эту красоту, спрятать, как прячет скупой своё золото от родни. Затаив дыхание, Рук ногтями прошлась вдоль скул, чуть надавливая, оставляя на дрожащих мышцах одной ей видимый след. Следом прошлась языком, и Луканису показалось, что слюна шипит и испаряется на его коже, так это было горячо. Он сорвался на хриплый выдох — так трещит под ногами приласканный солнцем лёд. Пальцы, до этого слепо скользящие по телу Рук, пронеслись мимо гладкого батиста блузки, не задерживаясь на бесстыдно распахнувшейся шнуровке, и впились в бархатную замшу брюк, вымаливая желанные стоны. Судорожные выдохи жгли Луканису скулу, пока его руки плавили кожу и мышцы, как умелый гончар глину. Бёдра Рук эхом отзывались на каждое прикосновение, подставлялись под жестокую ласку, изворачиваясь так, чтобы его рука скользнула по центральному шву её брюк. И когда, наконец, ладонь мазнула по пульсирующему узлу, Рук вскрикнула, вторя дрожи, встряхнувшей тело. Её пальцы капканом сомкнулись на его запястье — только не убирай! Иначе она рассыплется в пыль на этом столе, как пережжённая глина. Луканис замер, наслаждаясь её блестящими от страсти глазами и закушенной добела губой, пока большой палец вырисовывал спирали вдоль прикрытой замшей влаги. Протяжный стон, бессвязный шёпот, тихое шуршание ткани — всё слилось в замысловатую мелодию, сотворённую Рук. Тело Луканиса вторило её рваному ритму, с каждым ударом сердца всё сильнее упираясь в пряжку ремня. Её взгляд, ласкающий его раскрасневшееся лицо, плечи и торс, затянутые в серую ткань, чуть дольше задержался там, и Луканис готов был поклясться, что это не полено треснуло в камине, а щёлкнула слюна у Рук во рту. Вдруг воздух стал пурпурным, а в ушах зазвенело. Луканис ослеп и оглох, теряясь в пространстве… А в следующее мгновение уже стягивал с Рук блузку, стараясь не отрываться от губ, так гостеприимно пустивших его язык внутрь. Ткань зацепилась за ухо и застряла на полпути. Он начал было аккуратно распутывать клубок из волос и нитей, обмотавшихся вокруг серьги, но Рук обиженно захныкала, сама дёрнула вверх с такой силой, что ткань затрещала по шву, а серьга со звоном отлетела на край стола. Волосы чёрным облаком осели на плечи, и Луканис наконец запустил в них руки, чуть натягивая, открывая для ласк мочку уха, оставшуюся без серьги, где он оставил успокаивающий боль поцелуй. Шею, требующую особой метки, симметричной шраму. Ключицы, что хотели жарких влажных мазков. И грудь, жаждущую всего и сразу: пальцев, губ, языка. Он невесомо, словно художник, оставляющий последние штрихи на полотне, обводил кончиками пальцев ореолы сосков, глотая тихие стоны Рук, пока она боролась с пуговицами на его жилете. Те не поддавались — выскальзывали из пальцев и упирались клювом в ткань, будто специально мешая им с Луканисом обменяться жаром, сплавиться кожей от груди до бёдер. — Видит Создатель, я убью того, кто придумал эти пуговицы! — Рук гневливо зарычала, потому что одна из пуговиц снова застряла, едва не расстегнувшись. Луканис бережно взял её руки в свои, пробежался выдохом по каждому пальцу, прижался губами к ладоням и с виноватой улыбкой произнёс: — Ты уже это делаешь… А потом быстро — Рук даже не успела распробовать этот прекрасный момент — сбросил жилет на пол. Цепочка воротника пролетела через всю комнату и скользнула под диван. Рубашка приземлилась около самого камина, чудом не вспыхнув. Ремень, взвизгнув хлыстом, упал под ноги. Рук, как кошка, заворожённая новой игрушкой, сосредоточенно разглядывала Луканиса: широкую грудь, рождающую глубокое дыхание, мышцы пресса, готовые вторить движению бёдер, тёмные завитки волос, стекающие под край брюк. Протянула руку и прижала ладонь между его ключиц, надавила сильнее — вот бы проникнуть внутрь, пристегнуть себя цепями к рёбрам и остаться навсегда, слушая ритм его сердца, такой же, как у неё. Сползла на край стола, притянула Луканиса ближе, между бёдер, окружая себя ароматом кофе и запахом точильного масла. Поцелуй распустился огненным цветком — алым, диким, бесконтрольным. Они уже не соображали, где находятся, не помнили ни своих грехов, ни добродетелей, и не были Луканисом и Рук — существа из страсти и нежности, жаждущие срастись между бёдер. Казалось, что по венам их теперь текло расплавленное золото, испаряясь кружащим голову туманом. Рук купалась в нём, как в тёплом молоке, лелея единственную важную мысль: «Катись всё к демонам! Они останутся на этом обеденном столе, на том самом месте, где обычно стоит тарелка Луканиса, и она будет любить его так, чтобы потом краснеть за утренним кофе». Снаружи скрипнуло. Луканис вмиг выровнял дыхание и подхватил Рук, метнув цепкий взгляд на дверь. Потащил в кладовую, на входе запнулся за корзину с яблоками, чуть не уронив драгоценную ношу. — Mierda! Фрукты раскатились по полу, сопровождая их от порога до кровати. В четыре шага Луканис пересёк комнату и замер, примёрзнув подошвами к полу. Он будто впервые увидел свою жалкую койку: сколоченный из грубых досок каркас и одеяло, притворяющееся матрасом — тому, кто не спит, постель не нужна. Сколько раз он мечтал о том, как укладывает Рук на выбеленный шёлк, как прогибается под их весом мягкая перина, как он прячет её гибкое тело под бархатным балдахином от чужих глаз. Разочарование заклокотало в горле, и Рук прижалась к яремной ямке поцелуем, словно успокаивая строптивого мабари. Промурлыкала, сжав в кулачке бороду: — Надеюсь, простыни пахнут тобой? Луканис моргнул и выдохнул: — Они чистые… — А ты казался романтиком, синьор Делламорте, — хихикнула Рук и слегка щёлкнула его по носу. Извернулась, скользнув острыми сосками по волосам на его груди, выдохнула в ухо: — Ну же, положи меня. Или хочешь вернуться в обеденный зал? Луканис не хотел в обеденный зал. Он хотел узнать, какова на вкус её кожа на внутренней стороне бедра, как остры ногти на его плечах и как сладок будет стон, когда он сольётся с ней. Кровать качнулась, чуть стукнувшись о стену. Грубый лён охладил спину. Замша брюк вывернулась и соскользнула вслед за сапогами, как старая шкура ужа по осени. Рук лежала перед ним, чуть сдвинув колени — обнажённая и такая желанная, что воздух горел в лёгких. Луканис зажмурился, до ужаса боясь, что это проделки Тени, но открыл глаза, когда Рук, решительно расправившись с застёжкой брюк, стянула их вместе с бельём до колен. Прижалась щекой к складке бедра — раскалённому камню камина, и погрузила пальцы в жёсткие завитки. Виском ощутила, как задрожали мышцы живота, улыбнулась сдавленному стону. Все её натренированные знания, как ублажить мужчину, расцвели в ревущее желание угодить одному Луканису. Будто он ещё не в её власти и его тягучая от страсти кровь не подсвечивает кожу изнутри красным. Кончиком носа Рук вырисовала по твёрдой длине петляющую языком пламени линию, замерла у вершины, облизнув губы. Луканис сжал пальцами её подбородок, останавливая — если она сейчас сделает то, что задумала, он не выдержит и распадётся на кофейные зёрна и фиолетовые перья. Посмотрел сверху вниз в глаза, полные мнимой покорности. Охнул, когда Рук медленно слизнула с кончика вязкую каплю и растянулась на кровати, наслаждаясь новым вкусом. Свечи наперебой старались высветить покрытую мурашками кожу, капельки пота, алмазной россыпью брошенные между грудей, и жидкое серебро, блестящее между её бёдер. Луканису вдруг показалось, что если он сейчас не приблизится, то Рук растворится, как морская пена, накрытая новой волной. Сбросил остатки одежды и рухнул в её объятия. Он беспорядочно целовал лицо, плечи, грудь, бёдра, чеканя на коже золотые андрисы. Приласкал языком каждую отметину от пуговиц. Ведомый мягкой ладонью, до сладкой боли сжавшей его волосы, сомкнул губы на соске. Слегка прикусил, перекатил на языке, как вишнёвую косточку. Потянулся к другому, слушая мелодичные стоны. И сам вторил этим стонам, когда Рук пальцами обняла член, смешала его влагу со своей и впустила в себя. Медленно, чтобы прочувствовать каждый миг скольжения бархата по шёлку, Луканис вошёл в неё. Так глубоко, что смог ощутить бёдрами пульс, трепещущий между её ног. Замер, уткнувшись лбом в висок, пытаясь свыкнуться с ощущением тёплого масла там, где столько лет была только его сухая мозолистая ладонь. И когда Рук обхватила ногами его бока, осознал, что можно быть ещё глубже — ближе — до кружащихся стен, горящего пресса и тихого «Mierda», сорвавшегося с её зацелованных губ. Рук прикоснулась к его лицу, отводя мокрые пряди за уши, повернула к себе. Легко поцеловала горбинку носа, потом кончик и прошептала, улыбаясь так, будто украла всё счастье мира: — Наконец-то ты со мной… — Всегда был… — так же тихо ответил Луканис. — В своих мыслях… — качнул бёдрами, и Рук запрокинула голову. — В снах урывками… — ещё одно плавное движение. — Во взглядах украдкой… — и ещё толчок… и ещё… и ещё… и ещё… Рук всхлипнула, прижалась к его плечу, попыталась зубами соскрести на память ваниль и чёрный перец, влагой проступившие на коже. Прочертила десять красных линий от лопаток до ягодиц, впилась ногтями, побуждая двигаться резче и быстрее. А ведь Луканис пытался не спешить. Хотел подольше насладиться всхлипами, смешанными с бессознательным шёпотом, от которого тело покрывалось мурашками — россыпью далёких звёзд: «Ты прекрасен… Хороший мой… Не отдам…». Но кто он такой, чтобы противиться её требованиям, когда его собственное тело воет от напряжения, готовое вспыхнуть в любой момент. Он опёрся на вытянутые руки, открывая себе захватывающий вид на колышущуюся при каждом толчке грудь и вычерненные страстью глаза. Словно желая подстегнуть и так согласного на всё Луканиса, Рук поднесла два пальца ко рту, облизала, втянула внутрь. А потом скользнула ими себе между ног. Он взревел. Задвигался жадно, собственнически ухватив её за бедро — у отметин от пуговиц теперь будут друзья. Выходил почти на всю длину и возвращался стремительными рывками, желая, чтобы Рук больше не смогла дразнить его, совсем потеряла контроль, взяла всё, что он ей даст. Дотянулся до её губ, поцеловал мокро, неряшливо, и, когда отстранился, заметил тонкую ниточку слюны, соединяющую их. Их тела со шлепками встречали друг друга, давно потеряв размеренный ритм, но найдя желанную гармонию. Словно две гондолы, застигнутые штормом в широком канале, бьющиеся бортами на крутых волнах. Вот-вот верёвки промокнут, натянутся до предела и лопнут, отпуская свободолюбивую пару в залив Риалто. Первой сорвалась Рук. Вскрикнула, потом ещё раз. Задрожала и сжалась вокруг Луканиса, требуя остаться внутри навсегда. Ухитрилась вцепиться ртом в его предплечье — то ли целуя, то ли кусая. Пустила вибрирующий стон прямо в его вену, и Луканис отозвался глубоким толчком, топя её в оргазме. Пальцы впились в простыни, дёрнулись, обнажая нестроганое дерево, а спина выгнулась, словно лук перед выстрелом. Глаза закатились, остались только трепещущие ресницы и напряжённые губы, поющие гимн блаженству. Луканис умолял себя продержаться ещё немного, дать глазам насытиться такой Рук, но сдался. Зарычал, вдавил её в матрас и задвигался беспорядочно, грубо, голодно. Словно пытаясь телом поведать всё, что не сможет выговорить вслух. Задохнулся, замерев на пике. Заглянул в её глаза, прося разрешения. Или ожидая приказа. — Я жду тебя. Всего. — И Луканис качнулся в последний раз, вспарывая себя удовольствием.

***

Из двух десятков свечей осталось три — самых любопытных, желающих подсмотреть, чем всё закончится. Они уже не могли окутать светом мягкое после оргазма тело Рук или Луканиса, укрывающего её собой. Всё, на что хватало их сил, — вычертить изгиб бедра под его рукой и длину позвоночника с красными полосами вдоль и поперёк. Рук хрустела наскоро вымытым яблоком, после каждого укуса предлагая Луканису. А он каждый раз отказывался, предпочитая сочной мякоти кисло-сладкие губы. — Я рассказывал, как яблоки однажды одурачили меня? — тихо спросил Луканис. Рук помотала головой и отложила огрызок на комод. — Целью тогда был мелкий дворянин. Заядлый садовод. В поместье на каждом клочке земли фруктовые деревья. И пахло прелыми яблоками… хм, когда ты так морщишь нос… — поцеловал мягко, не спеша смакуя каждое движение языка. — Так вот… пробрался сквозь сад, забрался… на стену. До следующего обхода… оставалось семь… минут. И вдруг… я… услышал… Луканис затих, дыхание выровнялось, стало еле слышным. Рук поцеловала его в макушку: — Отдыхай, сердце моё. Аккуратно выскользнула из-под него, прихватила огрызок и на цыпочках направилась в обеденный зал. Собрала разбросанную одежду, долго шарила на коленях под диваном и вытащила цепочку. Осмотрелась впотьмах, не забыла ли ничего — эта ночь только их, незачем себя выдавать раньше времени. Подхватила со стола кинжал, торт и вернулась в кладовую. Луканис сидел на койке, сгорбившись и оскалившись в улыбке. Глаза затянуло пурпурной дымкой. Рук подошла ближе, сбросила ворох одежды на постель. Кинжал положила на полку повыше. Торт торжественно водрузила на комод вместо огрызка. — Привет, Злость. — Привет. Рук, — прохрипел демон. Втянул воздух, потом придвинулся и понюхал кожу на сгибе локтя. Сморщился. — Пахнешь Луканисом. — Сунул нос между её ног. — Везде. — Надеюсь, теперь тебе придётся привыкать, — с улыбкой ответила Рук. Сдёрнула с постели простыню и обмотала вокруг груди. — Нет. Нравится. Что ты пахнешь им. — Помолчал. — Нами. Не мог дождаться. Боялся спросить. Долго готовил бы это. — Злость покосился на торт, как на духа сострадания. — Видишь, как всё удачно сложилось. Не поможешь? — Она протянула ему брюки Луканиса. Демон попытался их сложить, беря пример с Рук, потерпел неудачу и, скомкав, швырнул обратно на кровать: — Пусть. Сам. — Сейчас ты в его теле, так что не ленись. Я научу. Подняла брюки, показала, как соединить края штанин, нежными пальцами поправляя неуклюжие движения. Злость сосредоточенно пыхтел, а потом вдруг выпалил: — Я не мешал. Только смотрел. Луканис позволил, — и тоном человека, жалующегося на вселенскую несправедливость, добавил: — Сказал, что, если я сделаю плохо Рук. Он нас убьёт. Рук показалось, что разом лопнули все вены, и кровь хлынула из глаз, рта и ушей. Вытерла дрожащей рукой щеку — прозрачная капля — не кровь, а слеза. Сглотнув, спросила: — Но ты же не будешь делать мне плохо? Злость посмотрел так, будто не понял вопроса: — Никто. Не сделает. Плохо. Рук. — Облизнулся, будто почувствовав запах добычи. — Покажи. Мы уничтожим. В тишине они привели одежду в порядок. Злость из противоречия пару раз наступил на рубашку Луканиса, но потом аккуратно повесил её на спинку стула. Собрали яблоки, отодвинули корзину от входа. Перестелили постель. Рук села на кровать, облокотившись на стену и поджав ноги. Дотянулась до торта, предложила примостившемуся рядом демону. Тот изобразил кота, срыгивающего шерсть. Теперь комнату освещало одно слабое моргающее пламя. Темнота в углах была почти осязаема, а тишина оглушала. Рук подобрала пальцем остатки меренги и отставила тарелку. Растянулась на кровати, словно вьюн по кирпичной стене, и тут же оказалась прижата Злостью, как до этого Луканисом. — Хочу. Как он… Привычное напряжение ожило под солнечным сплетением, готовое отшвырнуть, ударить, покалечить. Рук аккуратно спросила, чуть сдвинувшись, освобождая правую руку: — Что как он? — Укрывать тебя. Как Луканис. Рук возражать не стала. Устроилась удобнее, положив пальцы на его затылок. И так и уснула: в объятиях мужчины, которого она любила. Под присмотром демона, которого она приняла.