Diary of Hermione

      Над Хогвартсом сгущались лиловые сентябрьские сумерки, а небо было непривычно безоблачным и чистым для этого времени года. Прохладный осенний воздух приятно ласкал шершавую кожу рук и лица, а шелест стоящих рядом с Черным озером деревьев действовал медитативно, убаюкивая уставший мозг. Водная гладь, как и сам вечер за пределами школьных стен, была спокойной. Молодого человека, сидящего на берегу, не тревожили ни гриндилоу, ни знакомый всем студентам кальмар, ни кто-либо еще. Все время, что Драко находился поодаль от кромки воды, он что-то усердно выводил палочкой на песке, вдавливая ту в податливую почву слишком глубоко, почти на 4 дюйма вглубь.              Слизеринец то писал какие-то слова, то усердно выводил руны, то вздымал песок одним мановением древка.       Первые три недели в школе были однозначно тяжелыми, в каком-то смысле даже утомляющими. Малфою каждую секунду казалось, что он не на своем месте. Стены Хогвартса напоминали о прошлых проступках: о проклятых артефактах, о шуршащих мантиях Пожирателей и сумасшедшем смехе Беллы, о погибшем Крэббе, о Дамблдоре на Астрономической башне, о Снейпе в его кабинете. Каждый камешек кричал о том, что для Хогвартса он такой же злодей, как и Волан-де-Морт, только с несколькими значительными отличиями. В противовес Тому Реддлу Драко не имел высшей цели. Не горел желанием кому-то что-то доказать, не обладал особыми способностями, да и все, что можно было сказать о нем, как о личности, — это тихое «трус», произнесенное на выдохе куда-то в пустоту каменных коридоров.       Груз воспоминаний, давящий на него каждый чертов день, ощущался почти неподъемным. Жалобные и сочувствующие взгляды сокурсников раздражали, а забота его слизеринской братии откровенно бесила до побелевших костяшек и зубного скрежета. Забини, как и прежде, пытался впихнуть в него если не всю еду со стола Слизерина, то хотя бы пару тостов с джемом или яичницу с беконом, от запаха которой уже тошнило. Панси иногда заходила в комнату к Драко поздними вечерами, чтобы попробовать поговорить, но постоянно терпела поражение. Однако девушка правда пыталась. Если не из-за былой школьной влюбленности, то из-за обеспокоенности и ощущения, что знакомый с детства Малфой меняется. В пугающую для нее сторону. Один лишь Нотт продолжал вести себя как обычно: парень то озвучивал не самые приятные комментарии в сторону младшекурсников, то рассказывал про новую информацию, вычитанную о рунах, то вспоминал «былые годы», когда каждый из них не был настолько сломленным и с «такой мерзкой кислой рожей».       Помимо перманентного морального разложения, Драко добивали настороженные, а иногда и враждебные взгляды учеников, некоторые из них не стеснялись бросить в спину грубое и громкое: «чертов пес», «Пожиратель» или что-то, способное хоть немного напомнить о его роли во время Второй магической войны.       Он не отрицал, что был не на той стороне. Не отнекивался от всех злодеяний, совершенных за относительно короткий срок, будучи приспешником Темного лорда и самой настоящей собачонкой собственного отца. Малфой-младший был самой слабой пешкой, съеденной первой. Расходный материал, которым не побоялись бы жертвовать при необходимости. И сейчас наследник древнего рода понимал это. Но ничего не мог сделать с прошлым, не мог найти в себе силы и мотивацию поменять что-то в настоящем и будущем. Потому что больше не был уверен, что любое его действие, даже безобидное, могли бы воспринять не как угрозу чьей-то жизни или магическому миру.       Слизеринец стоически не реагировал на оскорбления окружающих, все еще старался держать ту хваленую аристократичную осанку в моменты, когда выбирался из тени коридоров, чтобы отправиться на уроки или в Большой зал. Сохранял холодную и непроницаемую маску на людях, но оставаясь в одиночестве — тонул в собственных мыслях, захлебывался паникой и дрожал от тревоги, спирающей дыхание.       Несмотря на весь негатив, у Малфоя появилась своя небольшая специфичная отдушина. После того столкновения с Грейнджер в библиотеке ночью, он почувствовал странное и неконтролируемое желание быть ближе. Словно помешался на гриффиндорке. Из-за этого слизеринец то наблюдал за заучкой на уроках, то поглядывал за сгорбившейся девичьей фигуркой во время приема пищи в Большом зале, отмечая, что та почти ничего не ест и с каждым днем становится все слабее и слабее. Пару раз даже рискнул снова отправиться за ней в читальный зал, хоть это и было… странно. Иногда, когда былое здравомыслие внутри кричало: «Прекрати это дерьмо!», — Драко одергивал себя и то отводил взгляд, то резко разворачивался и шел в противоположную от девушки сторону.       За все время «наблюдения» за Золотой девочкой, он обнаружил, что та вечно что-то писала в толстом блокноте в кожаном переплете. Ее друзья все реже и реже пытались вытащить Грейнджер из своеобразного «мирка», в котором та обитала с большим удовольствием, чем во время бесед с окружающими. Помимо этого, Малфою удалось узнать, что его объект наблюдения не только не общается с однокурсниками и некогда товарищами по спасению мира, но и почти не ночует в спальнях Гриффиндора. Каждый день после отбоя девушка выходила из гостиной своего факультета и либо отправлялась под дезиллюминационными чарами в библиотеку, либо пряталась в Южной башне, или пряталась в одном из заброшенных кабинетов и не выходила до самого утра.       Так Драко понял, что не он один чувствует себя в Хогвартсе как в клетке. Внезапно для самого себя слизеринец увидел в Грейнджер своеобразного товарища по несчастью, но признать и принять это было сложно. Старое мировоззрение все еще подбрасывало то самое паршивое «грязнокровка», выгравированное заботливой рукой тети Беллы на светлой коже героини войны. Оно же все еще умудрялось влиять на восприятие окружающих, деля их то на чистокровных, то на грязнокровных.       Для него, как бы ни было стыдно, кровь все еще имела значение, хоть и не такое, как раньше. Малфой пытался отречься от старой парадигмы и объяснить самому себе, что и у него, и у маглорожденных одинаковые возможности и шансы стать успешным в волшебном мире. Каждый день парень пытался доказать самому себе, что никто не имеет права возвышать кого-либо по надуманным критериям, но каждый раз он либо проигрывал, либо сталкивался с ничьей, или мысли о справедливости мира замещались образом уставшей гриффиндорки, что вечно писала в свой кожаный блокнот мысли и переживания. О чем Драко, конечно же, узнал благодаря слежке.       И сейчас, сидя у Черного озера и наслаждаясь тишиной, Драко в сотый раз пытался понять, почему тот мальчик, еще не знавший ужасов войны: смерти и боли, мог позволить сказать в чужой адрес «грязнокровка»? Он не корил себя за неудачное знакомство с Поттером и последовавшую за ним вражду, не осуждал за мнение о мерзком Уизли, не ненавидел себя за проявление агрессии по отношению к другим факультетам или за то же использование «небольших уловок» и хитростей. Но за непринятие людей, которым повезло оказаться волшебниками, злился на себя и свою семью.       — Салазар, ну и дерьмо все это… — тихо прошептал Малфой, вставая с песка и отряхиваясь от песчинок. При всем своем нежелании возвращаться в стены школы, он глубоко вдохнул и двинулся в сторону центрального входа. Примерно через час в коридорах можно будет услышать привычный стук каблуков Грейнджер, спешащей спрятаться от реальности с ее вечной безвкусной сумкой, в которой, как оказалось, хранился не только чертов блокнот и перо, но и легкий перекус. Иногда она умудрялась достать из этого маленького куска ткани огроменный старый фолиант, в который закапывалась в перерывах между своей писаниной и пребыванием в суровой реальности.       Следя за заучкой, Драко все больше убеждался, что если она не сошла с ума от пережитого, то точно зациклилась на собственных переживаниях, родителях и тотальном игнорировании близких друзей, шкуры которых спасала сотни раз на протяжении нескольких лет, и от Малфоя в том числе.       Где-то между убеждением в ее одиночестве и собственным чувством безысходности проскальзывало воодушевляющее ликование. Ему нравилось, что Грейнджер даже не предполагала о слежке. Что все три недели после наблюдения в библиотеке он почти каждый день шел следом, смотря за душевными терзаниями, за слезами, от которых оставались дорожки на болезненной тонкой коже. Все это время Драко следил за каждым движением гриффиндорки, за тем, как девушка прикусывает губу или откидывается на спинку стула и неизменно скидывает кардиган и развязывает галстук. Как будто лишние слои одежды лишали ее воздуха. Неосознанно запоминал привычки, жесты, то, как она шепчет в пустоту мучащие душу вопросы.       Каждый день он упивался ее неведением. Тешил свое нутро сокровенным знанием и молча злорадствовал над Уизли и Поттером, что многократно пытались заговорить с Грейнджер, но та либо не слышала, либо отвечала зазубренными и отлетающими от зубов словами: «все в порядке», «я просто делаю домашнюю работу», «нет, спасибо, перекушу потом», «да, я присоединюсь к вам в гостиной», а затем… повтор сценария. Изо дня в день.       В такие моменты слизеринец чувствовал превосходство над ее друзьями, над самой Золотой девочкой, потому что он был рядом каждый день и знал больше, чем все вместе взятые. Больше, чем грейнджеровский лучший друг Поттер, больше, чем ее недопарень Уизли, больше, чем неугомонная подружка Джинни. И это будоражило воображение, повышало температуру тела и учащало сердцебиение. Драко чувствовал себя гребаным королем среди этих недоносков. И это ощущение двигало его вперед изо дня в день, прямо по следу Грейнджер. Вне зависимости от того, куда та направлялась: в Большой зал, библиотеку, кабинеты Хогвартса, на прогулку или Астрономическую башню, которую девушка успела посетить всего два раза, тем самым вызвав у Малфоя паническую атаку, из-за которой он уходил, чтобы после снова выследить героиню войны в одном из школьных коридоров.       Иногда, когда Малфой в очередной раз находился буквально в двух шагах от заучки, едва сдерживался, чтобы не коснуться ее волос или голой кожи шеи и рук. Порой ему хотелось поймать кардиган или затянуть галстук потуже, чтобы лишить девушку воздуха на несколько секунд. Почему-то с каждым днем парню все больше хотелось, чтобы Грейнджер знала о нем. Знала, что он следует по пятам, запоминает привычки, хранит ее самые заветные секреты и волнующие мысли.       Зайдя в Хогвартс через главный вход, Драко направился в сторону библиотеки, чтобы посмотреть, там ли Золотая девочка, но ушлый Забини остановил его, преградив путь.       — Забини, — на выдохе сказал Малфой, окидывая однокурсника с ног до головы. Блейз выглядел, как всегда, стильно: выглаженный черный костюм, сшитый на заказ на деньги очередного маминого ухажера, темная рубашка, аккуратно завязанный слизеринский галстук, блестящие, как монета в Гринготтсе, ботинки из драконьей кожи.       — Где ты был, Малфой? — спокойно спросил тот, оглядывая Драко с головы до ног. В глаза тут же бросился песок, оставшийся на черной школьной мантии и ботинках. — Принимал ванны с гриндилоу?       — Уже пора называть тебя «папочкой»? — процедил парень, приосанившись и заглянув Забини прямо в глаза. Что-что, а отчитываться перед ним он точно не обязан. Как минимум, потому что тот ему не опекун, а как максимум — катись-ка ты, Блейз, к акромантулу в Запретный лес со своими тупыми вопросами и попытками достучаться.       — Достаточно ответить, где ты был все это время, — Блейз подошел ближе, не прерывая зрительного контакта с другом. Если малфоевские уловки срабатывали на Панси или сестрах Гринграсс, то точно не на нем.       — Отъебись, Забини. Ты не мой несчастный папаша и не моя мать, чтобы я перед тобой отчитывался и отвечал на твои тупые вопросы. Может, хочешь узнать, как мне спалось? Или как долго я принимал ледяной душ? Какую еще информацию ты хочешь услышать?       — Ты конченный придурок, Малфой, раз решил, что можешь так со мной разговаривать! — Блейз прищурился, подошел почти вплотную и положил руку на плечо Драко, чуть сжав его пальцами. — Прекрати вести себя как мудозвон и поговори со мной.       — Я сказал: отъ-е-бись, Забини. Или ты глухой? — дернув плечом, слизеринец сделал несколько шагов назад, нахмурился и полез в карман за палочкой. Вся эта беготня с его состоянием, комментарии Блейза и попытки Паркинсон образумить наследника встала рыбной костью поперек горла или полнолунием перед глазами оборотня. Каждый раз, когда к нему лезли, Малфой был готов если не кинуть непростительное, то хотя бы нарушить школьные правила и надрать задницу каждому, кто беспокоился или доставал его изо дня в день.       — Давай поговорим. Ты выглядишь как дохлая сова. Сколько можно, Драко?       — Не твое, Салазар тебя дери, дело, — отрезал Малфой прожигая Блейза взглядом.       — Мое, когда ты слоняешься по Хогвартсу с лицом, будто при смерти, и не даешь никому из нас расслабиться, — голос Забини стал жестче. — Хочешь — молчи, но, мать твою, в таком случае перестань изображать из себя труп при жизни.       Малфой вскинул голову, поправил растрепавшиеся светлые волосы пятерней и с раздражением подметил, что собеседник был слишком взвинчен и этот разговор не приведет ни к чему хорошему.       — Ты, блять, ничего не понимаешь. Думаешь, легко ходить по школе с меткой на руке? Легко забыть, кто стоял за спиной все эти годы и раздавал указания мне и моей семье? Легко ходить по Хогвартсу и слышать их шепотки, чувствовать осуждающие взгляды от каждого ученика? Я сказал: отъебись от меня. Отъебись и не лезь не в свое дело, Забини.       — О, ты заговорил! — приятель ухмыльнулся и сложил руки на груди. — Я не прошу у тебя слезной исповеди, Малфой. Но хватит уже бродить по Хогвартсу, словно ты ебаная Плакса Миртл, и гнить молча. Расскажи хоть что-нибудь, спейся и распизи о своих тревогах, или катись отсюда к черту, чтобы не нервировать тех, кто за тебя переживает. Посмотри, какой богатый выбор!       — Да пошел ты, Блейз! — Драко развернулся на каблуках, посмотрел на Забини из-за плеча и бросил: — Думаешь, мне приятно все это терпеть? Приятно вспоминать, как Нарцисса умоляла меня не делать этого? Я не хочу говорить, понял? Я заебался от самого себя, а тут еще ты со своей морализаторской хуйней и заботой!       Забини опустил голову, грустно ухмыльнулся и осмотрел Малфоя. Тот выглядел откровенно дерьмово. Лицо стало бледнее обычного, кожа на костяшках пальцев чуть-чуть содрана, волосы растрепаны и не лежат, как прежде. Глаза остекленевшие. Он выглядел хуже, чем на 6 курсе. Хуже, чем когда принял проклятую метку и стал частью Пожирателей. И чисто по-дружески было жаль Драко, потому что тот был загнан в клетку собственных переживаний, стенаний и боли, но всю жалость и желание помочь перечеркивало поведение слизеринского принца и наплевательское отношение к людям, готовым оказать помощь безвозмездно. Просто потому, что — часть небольшой, но крепкой семьи. Шагнув ближе, Блейз тихо произнес:       — Тогда хотя бы имей яйца признать, что ты слабак, Драко. Не герой, не жертва — а жалкий ублюдок, который боится открыть рот.       Малфой стиснул зубы, поворачиваясь. В горле стоял ком, и он ненавидел себя за то, что Блейз был как никогда прав. Попал в самое яблочко.       — Ну вот, — прошептал Драко, обходя однокурсника, — я наконец-то заставил тебя сказать правду.       В коридоре повисло напряженное молчание. Малфой чувствовал, как сжимается горло, как к глазам подступают обжигающие слезы, и, чтобы не выдать свою физическую слабость, он чуть ли не бегом направился на Астрономическую башню, чтобы пережить паническую атаку в одиночестве. Забини же остался стоять на месте, наблюдая, как высокая фигура друга удалялась от него все дальше и дальше.       Драко мчался по коридорам Хогвартса так, будто за ним гнались дементоры. Сердце в груди стучало слишком быстро, слишком громко — словно оно вот-вот пробьет ребра и выпрыгнет наружу. Воздуха катастрофически не хватало: каждый вдох был рваным, поверхностным, как у утопающего, что пытается ухватиться за поверхность воды, лишь бы не утонуть.       Ноги почти не слушались, но он все равно несся вперед, отталкиваясь от холодных каменных плит и оставляя за собой эхо шагов. Знакомые стены расплывались, превращаясь в темно-серые тени. Любой звук, даже собственное дыхание, заглушал все, даже мысли. Будто кто-то воспользовался Сонорусом и подозвал десятки людей, что перебивали друг друга от фразы к фразе.       Грудь сдавливало так, что Малфой не мог расправить плечи. Ладони вспотели, руки дрожали, а пальцы то и дело сжимались в кулаки, словно это простое действие могло остановить предательский тремор по всему телу. В этот момент он почувствовал себя маленьким мальчишкой, брошенным в Запретном лесу в ночь без палочки и какой-либо защиты.       Коридоры Хогвартса то удлинялись, то сжимались, а башня, казалось, была все дальше и дальше. Каждый поворот для него был новым ударом по нервам, а каждая тень — угроза. В висках из-за недостатка кислорода пульсировала острая боль. Перед глазами то и дело темнело, словно с каждой секундой он все больше и больше погружался во тьму.       — Дыши, слабак… — прохрипел Драко. Воздух застревал где-то в горле. Ему казалось, что грудная клетка вот-вот треснет от напряжения собственных мышц.       Он споткнулся, едва не рухнул на колени, но поравнялся и продолжил бежать. Его затуманенный паникой разум вел на Астрономическую башню, чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух, чтобы остаться наедине с собой и собственной болью, разъедающей изнутри каждый проклятый день. Драко казалось, что если он не доберется смотровой, то попросту исчезнет в собственной панике, липкой, бесформенной и жгущей изнутри.       На последнем пролете силы почти покинули Малфоя. Он хватался за холодные перила, но пальцы скользили по камню, будто те смазали. Каждый шаг давался с непомерным усилием, ноги все больше наливались свинцом, дыхание сбилось до сухого хрипа, горло нещадно саднило.       Когда он, наконец, добрался до Астрономической башни, резко остановился. Предательское тело отказалось слушаться. Воздух обрушился на него ледяной стеной, а звезды, что уже были видны на темнеющем небе, дрожали, сливались воедино, будто издеваясь над сломленным слизеринцем и создавая мелькающий перед глазами хаос.       Драко уперся ладонями в колени, пытаясь вдохнуть глубже и насытить организм кислородом, но легкие будто стали крошечными, в них не помещалось ничего, кроме пары коротких судорожных вздохов. Мир перед глазами качнулся, и на мгновение ему показалось, что земля уходит прямо из-под ног.       Сердце бешено билось в груди, будто пес, желающий сорваться с цепи; от этого сумасшедшего и неестественного ритма Малфоя едва не вырвало. Дрожь охватила все тело — руки, ноги, спину, даже челюсть сводило из-за напряжения. Он хотел закричать, выплеснуть наружу то, что душило изнутри, но горло сжалось таким плотным кольцом, что вырвался лишь сиплый, жалкий звук, больше похожий на тонкий и тихий скулеж страдающего животного.       И Драко замер. Парализованный собственным страхом, стоящий на площадке Астрономической башни среди ледяного ветра и безоблачного неба, слизеринец ощущал себя пленником своего же тела. Место, к которому он стремился, спотыкаясь и врезаясь в преграды, оказалось персональной тюрьмой: стены давили, небо гудело над головой, паника обвивала горло толстой петлей.       Единственное, что выдавало его тело, был тремор плеч и пальцев, — и в этой неподвижности он чувствовал, что еще чуть-чуть, и Драко Малфой просто исчезнет, растворится в темноте, как если бы его никогда не существовало, и все пережитое было бы плодом чьего-то больного и нещадного воображения.       Неожиданно на Астрономической башне оказалась Грейнджер. Девушка двигалась почти неслышно — шаги приглушала мягкая подошва кроссовок, холодный ветер трепал непослушные волосы. Она остановилась, едва заметив сгорбленную фигуру у края площадки. Сначала гриффиндорка не могла определить, кто стоит прямо перед ней, но, вглядевшись, смогла отличить на длинных дрожащих пальцах фамильный перстень, а затем и платиновые волосы на опущенной голове.       Малфой. Собственной персоной Драко Люциус Малфой.       Он стоял согнувшись, будто его скрутила невидимая сила. Как если бы Волан-де-Морт навел на него палочку и использовал какое-то неизвестное ей заклинание. Ладони судорожно вцепились в колени, плечи едва вздрагивали, дыхание было хриплым и рваным. Грейнджер замерла, сердце предательски ухнуло вниз: гриффиндорка сразу поняла, что происходит. Паническая атака. Она читала об этом в книгах, видела это во время войны с Темным лордом, наблюдала подобное в Мунго и… сама пару раз сталкивалась с этим недугом.       Сначала ей захотелось броситься к нему. Гермиона было шагнула вперед, губы приоткрылись, словно пытались помочь звуку извлечься. Ноги приросли к холодному каменному полу, а рот закрылся. Это же Малфой. Всегда высокомерный, всегда колкий и ядовитый. Тот самый наследник чистокровного рода, превращающий ее в объект насмешек и издевательств. Примет ли он помощь? Не выплюнет ли очередное оскорбление? Или привычное и уже не ранящее «грязнокровка»? Оттолкнет ли хрупкую фигурку так, что та перелетит через перила и в свободном полете окажется на месте гибели Дамблдора?       Грейнджер отступила, позволив тьме спрятать ее в тени башенных стен. Она боролась с противоречием: разум твердил — «оставь его, это не твоя проблема», но сердце не могло позволить смотреть на страдающего и задыхающегося Малфоя, с головой погрязшего в панике. Гермиона же все-таки… львица. Смелая львица, всегда отчаянно бросающаяся в бой.       Девушка сделала небольшой шаг вперед — осторожный, но решительный.       — Малфой… — ее голос прозвучал непривычно мягко, почти шепотом, но в тишине и в шелесте осеннего ветра он звучал отчетливо.       Слизеринец не поднял головы, будто не услышал ее, но пальцы дрогнули и чуть расслабились. Гриффиндорка подошла ближе и, колеблясь всего пару секунд, протянула руку и осторожно коснулась ледяного плеча. Тело парня дрожало, как натянутая струна.       — Дыши. Малфой, дыши, — девушка обошла слизеринца, села прямо перед ним на корточки, поправив школьную юбку, и снова положила руку ему на плечо, едва сжав ледяную ткань мантии. Гриффиндорка говорила спокойно и мягко. В голосе не было слышно привычного недовольства и высокомерия, лишь твердое желание удержать от полного провала в панику, что сковывала его изнутри.       Прикосновение Грейнджер стало для Малфоя якорем: непривычным, противоестественным, но реальным. И в этот же момент Золотая девочка поняла, что отступить она просто не может.       Чуть отдышавшись, Драко дернулся, будто от ожога, и резко выпрямился, так, что у него потемнело в глазах, а ноги едва не подогнулись. Малфой вскинул голову, метнул в Грейнджер острый, колючий взгляд, в котором не было привычной силы или отторжения — только растерянность и паника, ужас от происходящего.       Если до этого он чувствовал превосходство от наблюдения за героиней войны, то сейчас вся уверенность и знакомый ранее триумф рухнули как карточный домик. Теперь не только Драко знал секреты Грейнджер, но и гриффиндорка знала о нем больше, чем ему бы хотелось. И эта стрельнувшая мысль пробудила в нем злость. Какого соплохвоста все так быстро перевернулось?       — Убирайся, — едва слышно произнес слизеринец. Голос звучал непривычно тихо и хрипло, горло пронзила острая боль, как будто он проглотил несколько горстей стекла или наглотался раскаленного песка. Малфой чувствовал себя униженным. Ему хотелось отвернуться, спрятать от карих глаз собственную слабость и ничтожность, но ноги все еще не слушались, и Драко рухнул на колени, ударяясь об ледяной камень.       Грейнджер снова положила руку и упрямо нахмурилась. На секунду она встретила его взгляд — серые глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь были похожи на пустоту. Это была не привычная маска Малфоя, а что-то обнаженное и хрупкое, как фарфор.       — Я никуда не уйду, — произнесла она тихо, но твердо, подсев к Малфою чуть ближе. Девушка двигалась так, словно контактировала с диким напуганным животным. Будто от любого движения слизеринец подскочит и убежит от нее.       Драко резко выдохнул, словно получив удар под дых. Сжал челюсть, отвел лицо в сторону, но все-таки не оттолкнул ее. Дрожь в плечах стала сильнее, но теперь в ней было не только привычное отчаяние, а нечто другое. Пока неизведанное.       Грейнджер медленно и осторожно коснулась трясущейся руки, про себя отметив, что кожа слизеринца была ледяной, как будто она касалась не человека, а мраморной статуи, спрятанной в каком-нибудь темном и холодном месте. Затем аккуратно сжала длинные и тонкие пальцы, чуть дернув их на себя, тем самым заставляя Малфоя обратить на нее внимание, посмотреть ей прямо в лицо.       — Взгляни на меня, — попросила Грейнджер, и на этот раз голос гриффиндорки был чуть строже, почти командный, как в классе, когда она точно знала, что именно нужно делать: смешать ингредиенты, перемешать против часовой или правильно взмахнуть палочкой в воздухе.       Малфой медленно повернул голову, поднял на нее уставший и полный отчаяния взгляд, будто это стоило ему огромных усилий. Его дыхание все еще было рваным, а горло саднило, но в глазах на долю секунды мелькнула крошечная, почти незаметная благодарность за то, что она никуда не ушла. Не слово, не жест, просто едва заметная искра в обычно холодных, как льды Антарктики, глазах.       — Проваливай, гр… — он резко дернул головой в сторону, снова отводя взор. Называть Грейнджер «грязнокровкой» больше не хотелось. Само его естество было против произнесения этого слова, что раньше слетало с губ с поразительной легкостью. Драко закашлялся, подавился слюной, но поправил себя: — Грейнджер.       — Нет, Малфой, — она покачала головой, а затем продолжила, — дыши со мной, — голос гриффиндорки оставался спокойным, ровным, будто она говорила сложнейшее заклинание, которое необходимо произнести с первого раза без единой ошибки и запинки.       Девушка вдохнула глубже, медленно, подчеркнуто, так, чтобы Малфой видел, как ее грудь поднимается и опускается. Сначала он пытался повторять за ней, но вдох сорвался на судорожный и болезненный глоток, грудь снова сковало. Драко нахмурился и прошипел, хрипя:       — Не получается…       Гермиона сжала его пальцы сильнее — уверенно, надежно. Одним прикосновением давая понять, что она рядом.       — Еще раз. Вместе.       Малфой поднял взгляд и удержал его на вздымающейся груди Грейнджер. Сначала дыхание было все таким же сбивчивым, но постепенно, шаг за шагом, оно восстанавливалось: вдохи становились длиннее, а выдохи — глубже. Гермиона считала в уме, направляя Драко, выстраивая ритм.       Ветер свистел где-то над башней, но больше не заглушал ее голос, не прерывал мыслей слизеринца. Паника все еще жила в нем, ютилась где-то в груди — тягучая, но уже не удушающая. Сердце Малфоя билось все так же часто, но не срывалось в безумный бег, не пыталось вырваться из груди, протаранив ребра.       Драко сидел перед гриффиндоркой на коленях, бледный, с прилипшими к вискам волосами, все еще растерянный и уязвимый, но не такой напуганный, как ранее. И это выглядело как самая настоящая победа. Только Грейнджер больше не стремилась побеждать или пытаться уязвить его достоинство. Она лишь оказала ему небольшую услугу, очутилась рядом в момент его личного провала в бездну, холодную и темную.       — Ты справляешься! — тихо сказала девушка, позволяя себе улыбнуться одними уголками губ. Она не стала хвалить его, не попыталась поддержать словом, лишь обхватила его пальцы сильнее, а затем отпустила, убирая руки куда-то за спину.       Малфой же закрыл глаза. Напряженные ранее плечи медленно опустились, расслабились. Словно он впервые за длительное время почувствовал почву под ногами. На мгновение Драко позволил себе сидеть молча, принимая присутствие Грейнджер как что-то реальное, неоспоримое и естественное. Да только… одно дело, когда слизеринец находится рядом с ней под чарами и следит за каждым ее движением, а другое — когда Золотая девочка видит его слабость, уязвимость и всепоглощающую панику, животный страх, превращающий в настоящего зверя в клетке.       Гермиона встала, отряхнула колени и посмотрела на него сверху вниз. Ветер трепал его светлые волосы, развевал мантию, создавая вокруг Малфоя ореол таинственности. В этот момент он был похож на поверженного героя какой-нибудь готической сказки. Драко выглядел уставшим, сломленным, но именно в этом было что-то по-человечески искреннее. Грейнджер вдруг поймала себя на мысли, что это второй раз за все годы в Хогвартсе, когда она видит его не врагом, не соперником, а человеком, которому страшно. И от этого в груди защемило — странное, непривычное чувство жалости, смешанное с уважением за то, что он не сорвался, не позволил себе оскорбить и назвать «грязнокровкой», не оттолкнул и не сказал какую-нибудь колкую гадость.       Но тем не менее гриффиндорка понимала, что завтра они снова будут по разные стороны Большого зала. Малфой наденет на себя привычную маску, будет холоден и отчужден, как и обычно. Но на этот вечер он останется для Грейнджер другим — живым, слабым и напуганным. Настоящим человеком, личностью, а не тенью когда-то влиятельного отца.       Она еще раз окинула его с ног до головы, а затем развернулась, чтобы уйти.       Малфой же остался на Астрономической башне, сидя на коленях и пытаясь осознать, что только что произошло между ним и Золотой девочкой.