Diary of Hermione

      Спустя полторы недели после отъезда Поттера и Уизли, Драко заметил, что Грейнджер стала спокойнее. Она все так же сидела, уткнувшись в свой дневник за завтраком, но гораздо реже приходила по ночам в библиотеку или ночевала в заброшенном классе. Гриффиндорка даже начала разговаривать с Лонгботтомом, но не перебрасывалась и парой слов с Джинни, а если та пыталась до нее достучаться, то отмахивалась или игнорировала. Видимо, они не были подружками.       Малфоя же такой расклад не радовал. Каждый раз, когда девушка сворачивала в сторону гостиной факультета, он был готов громко выругаться, дернуть ее за волосы и потащить в библиотеку, лишь бы она сидела на кресле и утыкалась в эти проклятые фолианты или дневник. Лишь бы Драко чувствовал прилив адреналина, следя за ней и находясь всего в паре шагов под дезиллюминационными чарами.       Несколько раз, когда расслабленная Грейнджер умудрялась задремать в библиотеке, положив голову на книги, он снимал с себя чары и бесстыже разглядывал ее лицо. Всматривался в дрожащие ресницы, чуть приоткрытые губы и… едва сдерживался, чтобы не прикоснуться. Ему стало интересно, какая на ощупь кожа у гриффиндорки, жесткие ли каштановые буйные пряди. Драко было любопытно, холодные ли у нее руки или теплые, как тогда, на Астрономической башне.       Он понимал, что Золотая девочка поглотила его. Завладела вниманием на все сто процентов, и это, конечно же, нещадно раздражало и выводило из себя. Нередко в голове чистокровного волшебника мелькала мысль: «Не глупо ли следить за грязнокровкой? Тратить свое время на кого-то вроде нее?». Но ответа на этот вопрос не было.       Поначалу Малфою было стыдно перед самим собой, затем перед матерью и уже после перед Люциусом. Узнай отец, что его повзрослевший ребенок тратит время на проклятую грязнокровку, лучшую подружку Поттера, того бы точно хватил удар. Драко бы получил звонкую пощечину за такое оскорбление предков. Даже понимая это, он не мог отказаться от Грейнджер. Потому что наблюдение за ней давало ему… чувство превосходства. Будоражило кровь и вызывало нечто похожее на позитивные эмоции.       Эта девушка смогла стать его извращенной потребностью. Его самым грязным и отвратительным секретом. Под стать ее крови.       — Чертова Грейнджер… — Малфой, сидя на корточках, смотрел вдаль и изредка водил рукой по холодному камню. Еще несколько месяцев назад на этом мосту, соединяющем прилегающие территории Хогвартса с внутренним двором виадука, была разрушена большая часть балюстрады. Конечно, ее отреставрировали, но вспыхивающие в памяти картины битвы не выходили из головы.       Точно так же из его головы не выходил образ ползущей по полу Нагайны, полный ненависти взгляд Темного Лорда и запах крови. Сначала тонкий, почти незаметный, как если бы Малфой-младший прокусил собственную губу и слизал капли языком. А затем он забивался в ноздри, оседал в горле. Густой и вязкий, как воздух перед грозой, с металлическим оттенком. В нем было что-то ржавое и старое. Будто Драко зашел в один из заброшенных кабинетов Хогвартса.       Этот запах невозможно перепутать. Точно так же невозможно перепутать отчаяние от беспомощности, накатывающее сначала легкими мурашками вдоль позвоночника, а затем захватывающее с головы до ног волной судороги, не дающей дышать.       Но и это не все, что тревожило. Каждый день, смотря на подружку мальчика-который-выжил, он слышал пронзительный девичий крик, переполненный болью. Этот звук сводил грудную клетку, вызывал волну неконтролируемых мурашек и бесконтрольный ужас, оцепенение. Вопль вылетал из ее рта, эхом отражался от каменных стен мэнора и врезался в перепонки, разрывая голову изнутри хлеще Круциатуса в исполнении разъяренного Волан-де-Морта. Этот вой, полный отчаяния, граничащий между агонией и мольбой, осушил горло тогда и, осев тяжелым воспоминанием, вызывал болезненное покалывание в пальцах.       — Я сожалею? — сев на холодную каменную мостовую, Драко спрятал лицо в руках, чуть потирая его ледяными ладонями. — Мог ли… поступить иначе? — парень ухмыльнулся и покачал головой. У него бы никогда не хватило смелости и сил противостоять Волан-де-Морту, но родной тетке?       Мог ли он навести палочку на Беллатрису и потребовать, чтобы она прекратила эти невыносимые истязания беззащитной девушки? Даже если бы Малфой был достаточно подготовлен, то все равно бы не дотягивал до уровня Лестрейндж. Ни безумием, ни сноровкой, ни навыками. Драко, взращенный материнской любовью и отцовским холодом, был недостаточно способным. Был недостаточно хорош, чтобы что-то сделать или на что-то повлиять.       — К черту все. Это не имеет значения, — он отнял руки от лица и плотнее укутался в мантию. Холодный ветер нещадно трепал его волосы и забирался под штанины и рукава.       — Что не имеет значения, Драко? — слизеринец вздрогнул и повернул голову. Голос, знакомый с детства, почему-то не радовал. Меньше всего ему хотелось, чтобы рядом с ним оказалась Панси со своим непреодолимым желанием помочь и поддержать.       Несмотря на то, что ее симпатия почти сошла на нет, Драко все равно ощущал дискомфорт, оказываясь с ней один на один. Возможно, если бы между ними было чуть меньше общего, было бы легче. Но… Их дружба, длившаяся почти всю жизнь, была испещрена событиями разного масштаба и значимости.       Панси Паркинсон была во многом первая: в дружбе между мальчиком и девочкой, объятиях, поцелуе, сексе. Именно с ней он танцевал свой первый медленный танец на одном из светских мероприятий. Она была источником информации и сплетен. На нее можно было положиться. И сейчас, когда слизеринка стояла рядом и смотрела своими болотно-зелеными глазами, ему было неловко. За прошлое, за настоящее. За то, чего никогда не случится.       — Что не имеет значения, Драко? — девушка подошла ближе, посмотрела на него сверху вниз и вздохнула.       — Ты потерялась? Не вижу рядом клоунов Забини и Нотта, — он отвел взгляд в сторону и напряг челюсть: скулы очертились резкой линией.       — Поговори со мной. Я… — легкая заминка, выдавшая с головой. — Мы переживаем за тебя.

      — Так не переживайте. Катитесь к драклу всей проклятой шайкой, — Драко махнул рукой и осклабился. Продолжать этот бессмысленный разговор не было смысла. Он все равно не собирается ничего менять.       — Ты — это часть шайки. И сейчас… ты исчезаешь, — ее голос звучал подозрительно ровно для обеспокоенного человека, но идеально для девушки, привыкшей контролировать собственные эмоции.       — Исчезаю? От вас? Или от того цирка, в который вы упорно пытаетесь вернуться? — Драко ухмыльнулся и покачал головой. Панси же сложила руки на груди и нахмурилась. Разговаривать с Малфоем один на один о чем-то личном всегда было тяжело.       — Думаешь, мне весело сидеть в подземельях и притворяться, что мы просто ученики, а не сборище выживших? И то по великой случайности, — он бросил на нее короткий взгляд, обдумывая услышанное.       — Зачем все это?       — Потому что, если мы перестанем, — резко ответила Панси, — каждый из нас останется один на один с собственными ночными кошмарами. И, поверь, я не хочу проверять, кто из нас сломается из-за них первым.       Малфой промолчал. И молчание было хуже любого ответа, который он мог выплюнуть: ядовитого, саркастичного или безразличного. Любые слова, произнесенные Драко, успокоили бы Панси. А тишина лишь угнетала и давила еще сильнее на незажившую от пройденной войны рану.       — Ты ведешь себя так, будто твоя боль особенная, Драко, — девушка сделала несколько шагов в сторону, смотря куда-то вдаль. А затем продолжила, уже тише: — Как будто у тебя на предплечье не только метка, но и эксклюзивный доступ к человеческим страданиям. Только…       — У меня на предплечье клеймо Пожирателя Смерти, — его голос был похож на острый нож. Последние слова были сказаны с нажимом. — И ты знаешь, что это значит, Паркинсон. Не прикидывайся идиоткой.       — Я знаю. И ты знаешь, что война не обошла стороной никого из нас. Каждый чистокровный род, не принимающий участие на стороне Поттера или сохраняющий нейтралитет, обыскивался. Отец Тео под следствием, и, если ты забыл, его участь куда хуже твоей. У каждого из нас что-то оторвали и не вернули.       Драко резко повернулся в сторону Панси и, не медля, встал, смотря на девушку сверху вниз. Она не отступила. Лишь подняла глаза, чтобы удержать зрительный контакт. Для нее было не впервой играть в гляделки со Слизеринским принцем.       — Разница в том, Паркинсон, что на меня они смотрят как на ошибку, которую забыли исправить или стереть. И если отец Нотта делал все осознанно, и принял сторону по собственным соображениям, то у меня не было выбора.       — Нет, — Панси шагнула ближе, оказываясь к Драко почти вплотную. Она встала на носочки и, не разрывая зрительного контакта, прошептала: — Разница в том, что ты первый смотришь на себя как на ошибку. И ты, если бы захотел, мол принять другое решение. Вопрос цены.       Девушка отступила, опустила голову и обняла себя за плечи. Теплая плотная мантия не спасала от холодного осеннего ветра, особенно на этом треклятом мосту, обдуваемом со всех сторон. Малфой же затаил дыхание. Появилось ощущение, что кто-то сдернул свежую коросту.

      — Мы не просим тебя быть прежним, Драко. Это невозможно. То, что ты видел… оставило огромный шрам, — девушка положила холодную маленькую ладошку ему на грудь. Туда, где остался шрам от Сектумсемпры, наложенной Поттером. Ее касание обжигало. — Мы просим тебя быть. С нами. Иногда молчаливым. Иногда злым. Иногда расстроенным. Но с нами. Понимаешь?       — А если я не хочу? — вопрос, озвученный Драко, был похож на хлесткую пощечину, но Панси выдержала удар и сглотнула, стараясь дышать ровно.

      — Не хоти. Но не делай вид, что ты один. Это неправда, Драко. И ты это знаешь, — слизеринка пожала плечами, сделала несколько шагов назад и покачала головой, от чего тонкая прядь отросших темно-каштановых волос прилипла к губам, накрашенным вишневым блеском. — Мы тоже боимся. Просто ты решил, что лучше исчезнуть, чем увидеть это и бороться.

      Девушка развернулась на каблуках и пошла прочь. Малфой провожал ее хрупкую фигуру пустым взглядом, переваривая услышанное. Возможно, она была права в том, что каждый из них потерял в войне кусок себя.

      Но это не сравнится с трупами маглов в его родовом поместье. Не сравнится с тем густым и плотным запахом крови, въевшимся под кожу. С Нарциссой, превратившейся в собственную тень. Даже Люциус, вовремя ушедший со своей женой с поля боя, превратился во что-то бесформенное и серое.       Малфой глубоко вдохнул через нос и прикрыл глаза. Внутри клокотала смесь мерзких эмоций, способных довести его до исступления: злость, жалость и отвращение к самому себе. Своему существованию и семье, которую не выбирал. Выбор без выбора. Без возможности поменять что-то в собственном мировоззрении до того, как стало поздно.       Слизеринец одним ловким движением вытащил палочку, вскинул руку и пустил сноп ярко-красных искр над головой. Те взметнулись вверх на несколько метров, а затем медленно растворились в воздухе. Единственное, что выдавало только-только примененное заклинание, — вытянутая, идеально ровная, ледяная рука, сжимавшая древко до побелевших костяшек.              Если бы он мог, то с удовольствием запустил бы «Бомбарду Максима» в Хогвартс и родной дом. Стер с лица земли любое напоминание о тех болезненных и тяжелых днях, пропитанных страхом и болью. Малфой уничтожил бы все, что хотя бы намекает на его прошлое. Но и в этом Драко был слаб. Хваленая семейная трусливость давала о себе знать.       Слизеринский принц опустил руку, а затем сжал палочку с такой силой, что та жалобно заскрипела и затрещала, словно вот-вот треснет.       — Ненавижу… — по бледным щекам покатились непрошенные слезы, которые он не спешил смахнуть. Вместе с ними из него по каплям выходила злость и обида, только это не приносило облегчения. Наоборот, приступ чистых и неподдельных эмоций был для него сродни непростительной слабости, от которой Драко не мог избавиться всю свою жизнь.       Вслед за этим его накрыла боль. Как будто кто-то вслепую воткнул под ребра тонкое лезвие и медленно провернул. Она вспыхнула ярко — острая, простреливающая, заставляющая замирать на полувдохе. Легкие будто упирались в невидимую стену, и каждый следующий вздох требовал непомерных усилий.       Малфой поймал себя на том, что дышит мелко, почти незаметно, стараясь не шевелиться. Боль расползалась по боку, отдавала в спину и сжимала грудную клетку так, словно кто-то медленно стягивал ее кожаными ремнями.       Он схватился за ребра и надавил на них ладонями, от чего в глазах на миг потемнело, и Драко рухнул на колени, ударяясь о каменную мостовую. С его губ вырвался громкий, болезненный стон. Каждая попытка вдохнуть глубже заканчивалась очередной яркой вспышкой, вынуждая остановиться и переждать, пока к нему не вернется возможность дышать.       Когда грудную клетку в очередной раз скрутил болезненный спазм, Малфой наклонился вперед и уткнулся лбом в каменную поверхность, на которой пару минут назад стояла Панси.       — Твою же… — прошептал Драко, вбирая холодный воздух через рот. Когда боль спала, и он смог вдохнуть полной грудью, слизеринец встал, отряхнул колени и дал себе пару чуть-чуть времени на передышку. Вытерев щеки, Малфой вскинул голову, поправил пятерней волосы и двинулся в Хогвартс.       Оказавшись в замке, слизеринец направился прямиком в подземелья. Он не собирался разговаривать с кем-либо. Драко хотелось хотя бы на минуту оказаться в знакомой и когда-то безопасной обстановке. Но ему ли не знать, что Хогвартс вовсе не то место, в котором можно выдохнуть и чувствовать себя защищенным? Не он ли запустил в школу Пожирателей Смерти, тем самым сделав ее опасной для неповинных учеников и преподавателей?       Звук шагов терялся в гуле голосов. Его бесил чужой смех, выводили из себя обрывки диалогов, которые выхватывались из общего шума. Ученики, обычно смотрящие на Драко с брезгливостью и презрением, обходили его, не желая находиться с ним в одном пространстве даже несколько секунд.       — Достойно… — прошептал слизеринец, ухмыляясь. Слепленная за долгие годы маска надменного наследника рода сама по себе возникла на лице, скрывая его состояние от окружающих.       Где-то сбоку послышался знакомый голос Лонгботтома, на который Драко тут же среагировал. Если Невилл в коридоре, была вероятность, что рядом с ним стояла проклятая Грейнджер. Он резко остановился, развернулся на каблуках и попытался отыскать взглядом каштановую макушку, больше похожую на львиную гриву с колтунами, чем на кудри.       Драко слишком быстро понял, что ищет ее. Неосознанно.       Его взгляд сам цеплялся за каштановые всполохи густых волос, за идеально ровную осанку, свойственную Грейнджер с первого года обучения в Хогвартсе. За манеру вздергивать подбородок, проходя мимо неприятных ей людей, за ее четкий и ритмичный шаг. Она всегда выделялась среди толпы своей напускной важностью. По крайней мере, Малфой всегда мог найти ее среди сотни учеников.       Драко выругался про себя и почти бесшумно двинулся дальше по коридору, игнорируя косые взгляды и редкие неприятные комментарии. Пройдя мимо нескольких кабинетов, он свернул за угол, смотря прямо перед собой. Шум, до этого раздражающий, стих. Голоса остались позади, и Хогвартс снова стал почти безмолвным, холодным и давящим. Впереди мелькнула хрупкая девичья фигура с пышной прической. Малфой пошел следом, вслушиваясь в торопливые и четкие шаги, сопровождаемые шорохом мантии.       Он узнал ее сразу.       По росту, по телосложению. Почувствовал нутром, словно голодный зверь, преследующий свою добычу очень давно. Разве он не был хищником? Разве не охотился за Грейнджер, чтобы удовлетворить потребность в доминировании? Ощущении власти и превосходства, которого ему так не хватало последние несколько лет.       Малфой держал дистанцию, стараясь не попадаться в ее поле зрения, хотя понимал, насколько жалко выглядит это со стороны. Слизеринский принц, шпионящий за девчонкой из Гриффиндора. Если бы кто-то сказал ему об этом пару лет назад, Драко бы рассмеялся в лицо и нецензурно выругался. Но сейчас…       Грейнджер резко остановилась. Малфой не успел среагировать и сделал шаг, выбивающийся из тишины и шумного дыхания легким стуком каблука об каменный пол. Он замер, когда гриффиндорка мгновенно обернулась, сверля его взглядом, наполненным решимостью и страхом. Палочка была направлена ему в грудь еще до того, как Малфой успел осознать, что происходит. Потерял бдительность и оказался пойман с поличным.       — Еще шаг, Малфой, и ты отлетишь на несколько метров, — ее голос звучал четко. Слова, вылетевшие изо рта неугомонной девчонки, сквозили неприкрытой угрозой и обещанием. Драко замер, смотря на нее сверху вниз. На лице сама собой расползлась ухмылка, знакомая Грейнджер чуть ли не с первого курса.       Сердце неприятно сжалось, а ребра скрутило, напоминая, что грудная клетка некоторое время назад болезненно сжималась от приступа, выжавшего из него дух. Воздух застрял где-то в горле, и на секунду слизеринцу показалось, что его припадок повторится, но уже на глазах у Золотой девочки. А ему не хотелось бы… снова выглядеть слабым.       — Ты следишь за мной, — утверждение, а не вопрос.       — Если бы я следил за тобой, ты бы об этом не узнала, — хрипло парировал Малфой, сохраняя беспристрастное лицо. Ей не нужно было знать, что он на ней помешался и на самом деле следил.       Грейнджер сделала небольшой шаг вперед, а затем подняла палочку выше, упирая древко ему в кадык. Она прищурилась, пытаясь заглянуть Драко чуть ли не в душу.       — Назови хоть одну причину, — прошептала девушка, — по которой я не должна звать профессоров.

      — Потому что ты и сама знаешь, что это бессмысленно, — он пожал плечами и шумно выдохнул. Гриффиндорка дернулась, словно ей только что дали пощечину. Малфой прав. Даже если она позовет кого-то из преподавателей, это ничего не даст. Нет доказательств — нет дела.       Между ними повисла напряженная тишина. Их взгляды схлестнулись в немой битве: его серые и ее карие. Они оба были напряжены, и каждый из них был готов защищать свою правду и убеждения. Как и всегда. Бесконечное противостояние Грейнджер и Малфоя. Двух стихий.       — Ты больной или окончательно спятил, Малфой? — голос дрогнул, но палочка, направленная ему на кадык, была непреклонна.       — Возможно, и то, и другое, — он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и неуверенной. — Если бы хотел навредить, давно бы это сделал. Не тебе ли знать, как дрессируют… Пожирателей Смерти.       — Убери руки от карманов, Малфой, — Драко сам не заметил, как рефлекторно потянулся к брюкам. Но был нюанс. Его волшебная палочка была не в кармане штанов. Он подчинился. Медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони.       — Я не собираюсь на тебя нападать, гр… Грейнджер, — он отвел глаза в сторону. Ситуация начинала забавлять. Да и, если быть откровенным, происходящее было комичным. Гриффиндорка, убежденная в личности своего преследователя, Малфой, стоически отнекивающийся от правды.       — Тогда зачем ты здесь? Опять что-то вынюхиваешь? Или хочешь запустить сюда один-другой десяток своих непойманных друзей? — она поморщилась, будто вспомнила егерей, приволокших ее, Гарри и Рона в Малфой-мэнор.       — Не твое дело, — Драко понимал, что сказать правду значит признаться в том, чего он до конца не осознавал. Или не хотел осознавать, потому что это было… выше его сил и достоинства. Да и было ли у него это достоинство? Если да — не хотелось бы его ронять, а если нет — не хотелось бы показывать. Пусть для нее Малфой-младший останется помешанным на чистой крови ублюдком с меткой Пожирателя.       Гермиона усмехнулась. Ее рука, державшая палочку, дрогнула и опустилась на уровень его грудной клетки.       «Что, рука затекла, Грейнжер?» — подумал про себя Малфой, не рискуя озвучить такую дерзкую реплику, способную вывести ее из и без того шаткого равновесия. Ему ли не знать, что Золотая девочка — это бомба замедленного действия, способная взорваться в любой момент? Точно так же, как и он.       — Забавно. Обычно так говорят те, кому есть, что скрывать, Малфой, — она не убирала палочку, но и не атаковала. Лишь уперла древко в твердую грудь. В этот момент Драко понял, что Грейнджер тоже боится. Точно так же, как и он. Что у нее, у девушки, игравшей на стороне победителей, тоже есть свои страхи, с которыми не получается справиться. Страхи, выходящие за рамки переживаний о родителях со стертой памятью.       Драко открыл рот, желая что-то сказать, но вместо слов из него вырвался лишь тихий хрип, прозвучавший слишком драматично для его положения. Между ними повисла противоестественная пауза. Та самая, от которой любое движение или вдох кажутся очень громкими, оглушающими. Палочка Гермионы все еще была направлена ему в грудь. Она держала ее ровно, уверенно, как будто готова в любой момент бросить в него заклинанием.       Слизеринец не двигался, но чувствовал, как по позвоночнику расползаются мурашки. Уголок губ едва дернулся, но Грейнджер заметила. Было бы странно, если бы не заметила.       Она вглядывалась в него слишком пристально, словно выискивала в его маске трещины, способные выдать истинные мотивы. Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на едва расширяющихся ноздрях, затем спустился к побелевшим губам, слишком напряженной линии челюсти. Гриффиндорка заметила, как неестественно слабо вздымается его грудь, подпираемая древком.       — Плохо выглядишь, Малфой, — неожиданно произнесла Грейнджер.       — Комплимент из твоих уст? Неужели? — произнес он хрипло. Ее палочка медленно опустилась в область солнечного сплетения. Затем она сделала маленький шаг назад, словно давая и себе, и ему больше пространства.       — Ты был… на мосту, — констатировала Золотая девочка, глубоко вдыхая. Драко не стал отрицать, лишь ухмыльнулся и склонил голову на бок.       — Следишь за мной? — вопрос прозвучал ехидно, настолько, что сам Малфой не ожидал от себя такой интонации. Грейнджер нахмурилась и повела плечами, все еще не спуская с него глаз.

      — Зачем ты послал искры? Хотел дать кому-то сигнал? Или ты… сделал это? — она вновь подошла к нему вплотную, снова уперев палочку ему в грудь. Драко покачал головой и прикрыл глаза ладонью. Грейнджер напоминала несмышленого и зашуганного ребенка, который пытается храбриться перед опасностью.

      — Грейнджер, ты… — он тяжко вздохнул и отнял ледяную руку от бледного лица, — невыносима. Поэтому твои дружки свалили из Хогвартса? Достала их тупыми вопросами и собственной паранойей? — Драко понимал, что брошенная им фраза не была истиной. Но он не мог не задеть зазнайку-гриффиндорку. Это казалось таким привычным и понятным: задеть, вывести на эмоции, довести. Увидеть какую-то реакцию, чтобы восполнить собственную энергию за счет Золотой девочки. Главное, не получить от нее по лицу — удар был что надо.       Гриффиндорка поджала губы и ткнула его палочкой. Пауза снова затянулась. Воздух между ними стал плотнее. Давил на грудь не хуже приступа, с которым столкнулся Малфой на мосту. Грейнджер смотрела на него еще несколько секунд, словно решая, стоит ли продолжить эту бесполезную перепалку. Затем резко развернулась и пошла прочь, вышагивая в привычной ей манере.       Малфой остался на месте, провожая хрупкий силуэт тяжелым взглядом.       Несмотря на то, что она ушла, ощущение чужого присутствия не исчезло. Оно раздражало, смешиваясь с болью, усталостью и желанием загнать гриффиндорку в угол, потому что Драко не привык оставаться в дураках. Только не в тех ситуациях, где у него был шанс поставить кого-то на место.       Он не дал ей уйти. Лишь дал фору ровно в шестьдесят секунд, а затем пошел следом.       Это не было осознанное и взвешенное решение, скорее желание наконец-то закончить эти игры в кошки-мышки и довести дело до конца: напугать, загнать в угол и выжать из нее все, что он мог. Драко следовал за ней, не скрываясь: никаких чар, только аккуратные и бесшумные шаги.       Грейнджер передвигалась по коридору не спеша, пытаясь расслабить напряженные и ноющие плечи. Глубоко вдохнув, она прошептала что-то успокаивающее под нос, а потом убрала палочку в карман мантии и сглотнула. Гриффиндорка не была уверена, что за ней следил именно Малфой. В конце концов, какой в этом был смысл? Если Волан-де-Морт мертв, Люциус вроде как не в Азкабане, а сам Драко… не под следствием, значит, он не будет рисковать собственной жизнью. По крайней мере, Гермиона хотела в это верить. Какой здравомыслящий человек рискнет индульгенцией?       Ответ на этот вопрос настиг ее раньше, чем мысль успела оформиться и отложиться где-то на подкорке.       Костлявая рука сомкнулась на плече неожиданно. Грейнджер успела лишь вдохнуть и дернуться, прежде чем ее впечатали в холодную каменную стену. От удара из легких выбило воздух, в следующую секунду Малфой оказался прямо перед ней.       Предплечье Драко вдавилось в изящное девичье горло, прижимая к стене еще плотнее, не перекрывая дыхание полностью — ровно настолько, чтобы она дышала, но не могла закричать. Вторая его рука взметнулась вверх, и холодное древко палочки уперлось девушке в челюсть. Взгляд серых глаз был заполнен непонятными Грейнджер эмоциями: он злился? Наслаждался? Или… был напуган?       — Ты совсем спятил, Малфой? Убери руки! Сейчас же! — прохрипела гриффиндорка, вцепляясь пальцами в его рукав скорее рефлекторно, чем осознанно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

      Драко усмехнулся и надавил чуть сильнее. Его губы растянулись в улыбке, больше похожей на звериный оскал, чем на что-то человеческое.       — Золотая девочка правда решила, что может просто так уйти? — сначала его голос дрогнул, затем сорвался. — Направить на меня палочку и… уйти? Серьезно, Грейнджер?       — Отпусти. Немедленно, — выплюнула девушка, крутя головой из стороны в сторону. Она не знала, как действовать в ситуации, когда тебя приперли к стенке и почти лишили кислорода. Гриффиндорка дернулась и попыталась пнуть Драко под колено, но Малфой ловко отвел ее ногу в сторону.       — Еще что-нибудь, Грейнджер? — ехидно уточнил Драко, втискиваясь между ее колен, чтобы она не могла его пнуть.       — Отпусти меня, чудовище, — прохрипела Золотая девочка, дергаясь и извиваясь.       От ее хриплого «чудовище» что-то внутри Малфоя окончательно сломалось.

      Малфой наклонился и впился в ее губы.       Им завладел неконтролируемый порыв заткнуть ее. Вспышка, в которой унижение, злость и нездоровое притяжение слились воедино, затуманивая рассудок и заставляя действовать необдуманно.       Поцелуй был диким, рваным, лишенным всякой нежности или намека на что-то… здоровое и нормальное. Это было похоже на столкновение. Он не целовал, а захватывал, словно пытался заглушить этим действием все, что давило на него изнутри: трусость, сломленность и ненависть. И безысходность. Ослепляющая безысходность.       Гермиона замерла лишь на долю секунды — от шока. Потом уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, резко вдыхая через нос и плотнее смыкая челюсть. Малфой же сильнее надавил на горло, отчего рот девушки распахнулся в попытке глотнуть воздуха. Слизеринец углубил поцелуй, не давая ей вдохнуть. Он целовал так, будто жаждал забрать все жизненные силы, выпить ее до дна, как бокал с огневиски.

      Палочка выпала из руки и упала на пол с глухим стуком, затем прокатилась по холодной твердой поверхности, сопровождаемая едва слышным скрежетом дерева об камень, и остановилась. Гермиона вздрогнула от звука и снова попыталась оттолкнуть от себя Малфоя, но тот словно прирос к месту: ноги не сдвигались, а предплечье, все еще покоящееся на шее, больше напоминало удавку.       Его свободная рука сама собой оказалась в пышных непослушных волосах. Пальцы впились в пряди так, что еще чуть-чуть, и ее кудрявый локон остался бы у него в ладони. Грейнджер протестующе замычала и попыталась откинуть голову назад, чтобы сбавить давление на кожу головы, но Малфой был неумолим в своей дикой потребности вытащить из Золотой девочки все, до единой капли.       Тело гриффиндорки дрожало, мысли путались. Ощущения были противоречивыми. С одной стороны, ее переполнял животный ужас от собственной беззащитности, страх от возможных действий Малфоя, а с другой… Она не понимала, откуда появлялись мурашки, ползущие по ногам вверх, к позвоночнику. Почему здравый смысл вытеснялся неконтролируемым бешенством, граничащим с желанием то ли придушить, то ли откусить кусок от ненавистного Слизеринского принца.       Девушка снова попыталась оттолкнуть Малфоя, отпихнуть, но тот лишь на секунду оторвался от нее, посмотрел затуманенным и потемневшим взглядом, а после до боли укусил ее нижнюю губу, слизывая выступившую кровь горячим и влажным языком.       — Ты… — он не дал ей договорить. Драко убрал предплечье с девичьего горла и тут же впился в него ледяными пальцами. Грейнджер всхлипнула и прикрыла глаза. По обветренным щекам потекли горячие слезы.       — Грейндж… — Малфой замер, смотря на небольшие соленые капли, стекающие по знакомому до каждой веснушки лицу. Он резко отпрянул, словно обжегся, и несколько секунд стоял и тяжело дышал, не находя места собственным рукам. Воздух входил в легкие рывками, болезненно, словно орган отказывался работать как раньше.       Гермиона двинулась не сразу. Она смотрела на него широко раскрытыми покрасневшими глазами, источавшими страх и отстраненность вперемешку с нескрываемым удивлением. Когда Грейнджер все же сделала шаг в сторону, между ними образовалось небольшое спасительное пространство.       — Не подходи, — сипло произнесла Грейнджер, вытаскивая палочку и наводя ее прямо на Малфоя. Девушка не смотрела ему в глаза, скорее сверлила дыру в его груди. Драко хотел что-то сказать. Любое слово, даже самое нелепое. Но язык не слушался, мысли рассыпались на тысячи осколков. Его руки мелко подрагивали, губы горели. Он чувствовал солоновато-медный вкус ее грязной крови во рту.       «На вкус такая же… как и моя», — мысль, возникшая за секунду, почему-то оглушила. Он сделал шаг назад, даже не задумываясь о том, что Грейнджер могла на него напасть или взорвать что-нибудь, чтобы привлечь внимание к пустому коридору. Ту же стену позади него. Она могла бы кинуть в него оглушающее, пойти против правил и использовать Круциатус… возможно, даже Империо? Что угодно, лишь бы показать, что гриффиндорка не беззащитная, но вместо этого…       Гермиона развернулась первая. Не убирая палочку, она сорвалась с места, оставив позади обескураженного Малфоя, собственный страх и нечто… более сложное, пока неосмысленное.       Драко остался один посреди коридора.       Он перешел черту. Сделал то, что хотел еще несколько недель назад. И теперь дороги назад не было. Малфой пропал. Канул в бездну собственного отчаяния и сумасшествия. Потерялся в лабиринте зависимости Грейнджер. Это уже больше, чем слежка, скорее потребность обладать ею, быть… частью ее дневника и жизни. Драко хотелось заполонить собой всю гриффиндорку. Лишить раздробленную личность света, забрать каждый яркий луч себе.       Тишина навалилась на него сразу, как только стих звук шагов Золотой девочки, словно плотная масса, давящая со всех сторон. Грудную клетку тянуло тупой болью после приступа, руки горели, будто он обжегся об раскаленный металл. На губах — ее вкус, ранее неизведанный, но теперь — необходимый.       В голове одна единственная мысль: «Это конец».