Шеф жандармов и работа.

___________________

Высокие потолки парили в недосягаемой выси, а огромные окна, прикрытые тяжелыми шторами, неохотно впускали в себя призрачный лик города, надежно запирая внутри каждый звук, рожденный в этих стенах.Тихое, леденящее душу цоканье каблуков по плитам предвещало неизбежную встречу. Шаги, торопливые и взвинченные, несли в себе раздражение и напряженность еще до начала словесного приговора. Секундная заминка – лишь перед массивными дубовыми дверьми, за которыми клубился тихий рой звуков: шуршание перьев, скользящих по бумаге, монотонное тиканье часов и зловещая тишина подавленных голосов. Нерешительное постукивание, два коротких удара, и, не дожидаясь ответа, дверь растворяется, открывая взгляду ковры, змеящиеся между рабочими зонами шести подчиненных и ведущие к возвышающемуся в центре столу, подобному судейскому трону – столу шефа жандармов.

Граф Александр Христофорович не удостоил вошедшего даже взглядом. Его перо, вычерчивающее четкие, словно высеченные из камня, буквы, продолжало свой неумолимый танец по листу. Тишина, нарушаемая лишь ритмичным тиканьем часов и шуршанием пера, казалась непроницаемой стеной, за которой вызревали мысли и решения, способные вершить судьбы. Вошедший, судя по его нетерпеливой поступи, был охвачен нескрываемым волнением.Бенкендорф наконец оторвался от письма. Холодный, пронзительный взгляд его глаз скользнул по фигуре, застывшей в дверях, не выражая ни малейшего удивления. Лицо его, обычно непроницаемое, оставалось маской невозмутимости, скрывающей за собой бездну опыта и глубокое понимание человеческой натуры. Он отложил перо, тщательно вытерев его о тряпицу, и медленно обвел взглядом своих подчиненных. Все замерли в напряженном ожидании.В кабинете повисла густая, осязаемая тишина. Властелин тайной полиции словно смаковал этот момент власти. Он прекрасно понимал, что каждое его слово, каждый малейший жест будет взвешен и проанализирован присутствующими.

Дверь распахнулась, впуская в кабинет тонкую, изящную фигуру. Это был Александр Пушкин. На его лице застыла печать усталости, смешанная с плохо скрываемым раздражением. Он быстрым взглядом окинул присутствующих – склоненные головы над бумагами, тусклый свет ламп, отражающийся в начищенных пуговицах мундиров. Все здесь дышало казёнщиной и безукоризненным исполнением долга. Не обращая внимания на подчиненных, Пушкин направился прямиком к массивному столу, за которым восседал Бенкендорф. Последний, не поднимая головы, продолжал что-то усердно выводить гусиным пером. Лишь едва заметное движение мускулов на его лице выдавало, что он заметил прибытие поэта. Литературный гений остановился в нескольких шагах от стола, скрестив руки за спиной. Тишина в кабинете стала еще более гнетущей. Слышно было лишь скрип пера и мерное тиканье часов на стене. В этой атмосфере отчетливо ощущалось напряжение, словно перед надвигающейся бурей.

Наконец, Бенкендорф оторвался от письма и медленно поднял взгляд на Пушкина. В его глазах, обычно холодных и проницательных, промелькнула тень нескрываемого любопытства. Он отложил перо и, откинувшись на спинку кресла , наблюдая за горе писакой, что в данное мгновение закинул грубым жестом на стол кипу бумаг. Очередная глава его новой поэмы? Вероятно.

Бечевка сдерживала листы от хаоса. Но руки Александра Христофоровича снимают ее для оценки качества работы. Пушкин сидел, вцепившись пальцами в край стола. Каждый росчерк пера Бенкендорфа отзывался ударом в сердце. "Как встреча с палачом," – думал он, с горечью вспоминая все предыдущие визиты. Его тихие мечты в голове были о том , что волшебным образом появится одобрение на его работу и он мог бы отдать их в издательство , где долгожданная публика сможет это читать , восхваляя его таланты и примеры из текста, как будет рада его драгоценнейшая жена новому украшению и гордиться им. Желания поедали его. Сидел нервно, сутулясь, ноги то прижимались к полу, то взлетали, скрещенные, и нервно постукивали.

Александр Бенкендорф, устало отмечал "вольнодумные" слова о свободе и равенстве. Расслабленный, с прямой осанкой, он по-хозяйски занимал кресло. Лишь бегающие глаза и редкие движения рук выдавали напряжение, чего не скажешь о поэте, негодующем от каждой поправки, уродующей его строки.

Кабинет с пыльными зелеными стенами казался Пушкину удушающим, воздух спертым. Казалось, часы тянулись бесконечно, пока один вершил суд, а другой ожидал приговора.

Ощущалось, что прошла целая вечность, прежде чем Бенкендорф отложил последний лист. Пушкин затаил дыхание, ожидая приговора. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, как птица, бьющаяся о стекло.

Генерал кавалерии убрал перо , которое макал в красные чернила. Усталость читалась по его закрытым на минуту глазам, но он все еще был в наблюдении, его осанка и посадка на рабочем месте указывали на это. После повернув плавно голову в сторону мимо Пушкина он одним немым кивком подозвал помощника и тот не теряя ни секунды времени и терпения начальства чем-то зашуршал. Это встревожило Александра Сергеевича , так как тот почти засыпал, скатившись по стулу едва ли не на пол держась одной рукой за стол, а другой под подбородком. Наконец с грацией и уважением подошел подчиненный с коробочкой

...

Поэт не совсем понимал , что сейчас будет, в отличии от начальника ||| отдела, он принял предмет , который поставили на его стол и повернувшись с мелкой ухмылкой посмотрел на навязчивого, но гениального поэта и смотря ему в глаза поставил под громкий звук хлопка красную печать - ОТКЛОНЕНО. Гласила надпись внутри под гербом империи и только приметив это, Пушкин взбодрился, бросаясь чуть ли не с кулаками на своего цензора ... Не успел он опомниться, как двое дюжих жандармов схватили его под руки. Он попытался вырваться, но их хватка была железной. Сопротивляясь, он кричал что-то о свободе слова и гении, но его слова тонули в лязге закрывающихся дверей. Вместе с ним за порог вылетели и его драгоценные листы, рассыпавшись по холодному полу коридора. С громким стуком закрылись дубовые двери и последнее, что увидел на последок Александр Сергеевич это был острый, но с мимолетным весельем взгляд графа Бенкендорфа за дверью.

С душащей горло гордостью и обидой кудрявый мужчина двинулся прочь из здания , что доставляло ему раздражение одним видом. Александр Христофорович проводил его взглядом из окна , как тот петлял по улицам Петербурга и вернулся к рутине других бумажных благ империи.