бескрылый

нас теперь собрали вместе, можно брать и можно есть нас

      Ты злишься?       Лев пытался разобрать, наблюдая за ним, — а морщился.       Глаз помаленьку заплывал. Кровь кое-как вытирал рукавом дядькиной кожанки.       Он в ней Кинчеву подпевал вроде как.       Голосуй — или проиграешь.       Шмыгнув носом, Лев покосился на дээспэшный стол в кабинете ментовки — паспорт его изучал капитан Захаров.       С ним ещё не связывался.       Глянул на тень в углу — ну и кто за кем приглядывал?       У этого омоновца сраного — жрущие глаза.       Рот — тоже. И руки, вообще-то, жадные.       — Аккерман, значит, — посвистел себе под нос какой-то мотивчик Захаров. — Немец, чо ль?       — Еврей.       — А-а… А я, вообще-то, к евреям не очень, — заржал он — подался вперёд, уголком паспорта постукивая в нутро ладони. — Ну и чего ж, товарищ Аккерман? Беспорядки учиняем? Разбои?       — Это не мы с Дьяком, это…       — Тебе лет-то скока?       — Вы же паспорт смотрели. Поди, посчитали, — мотнул головой Лев.       — Я-то хорошо считать умею. А ты? «АБВГДейку» смотрим? Вот гляди, — растопырил Захаров пальцы, — годиков восемь накинем тебе за разбой, ещё три — что мутузил малолеток, ну а там…       Он прищёлкнул языком, сощурившись — словно от яркого света.       А тень       там, в углу, — здоро-овая       не убоится?       Лев вновь вытерся рукавом.       Похолодели, кажется, пальцы.       Нутро?       Кто бы согрел.       Чаю бы — маминого. Мазала ломтик батона маргарином, сверху — шмат варенья.       Когда сама варила, когда бабка Евдокия со второго этажа снабжала.       Лев сглотнул — на радость, кажись, Захарову.       — Забоялся, чо ли? Да быренько перевоспитают…       — Да хорош стремать, Миш. — Под тенью в углу скрипнул стул. — Протокол черкни, и хер с ним.       — Во раздобрел-то. Гляди, чтоб в пузо не пошло, — хлопнул себя по животу Захаров.       Тень шевельнулась       накрыла бы — весь кабинет от плеч вширь       замерла рядом со Львом.       От чёрной униформы пахло дымом.       Кровью?       Хрен знает, скольких он винтил в своих доспехах.       Под забралом — голубые глаза и светлые волосы. Прямиком с билибинских иллюстраций.       Лев тоже пожил бы в сказке — хоть денёк. С волками там, которых седлать можно, с клубочком — бросишь на дорогу, и покатится-покатится — укажет путь.       — Короче, отпускай этого Бонифация, — промолвила тень надо Львом. — Я же ж сам видел всё. Никого он не трогал.       — Там у меня ещё свидетелей хоть жопой жуй, — брызнул взглядом на дверь Захаров.       — Мудаки-то эти лысые?       — Они на «Коловрата» ходили, — пробурчал Лев.       — А ты на кой там ошивался? — сомкнул пальцы поверх живота Захаров.       — Так просто… Гулял с друзьями. Как они?       — Этих тоже винтанули? — спросил он у тени.       Молчание — знак согласия.       Костя вроде успел дёрнуть — не зря круги наматывал по гольянскому «Измайлово».       А Дьяк?       Этому прилетело первым — может, потому что крикливый, приметный.       Лев не помнил его лица       больно! ххва       растворилось под кулаками       терпите! пидорасы штоль?       будто под кислотой.       Говно моё жрать бушь? Бушь, сука дырявая?       Дьяк просто не живёт в Гольяново — не привык.       Захаров вздохнул — почесал затылок, надвинув на глаза брови. На безымянном кольцо вон подмигивает в свете ночника. Жена, детвора…       Может, со Львом в одном классе когда-то учились?       — Иди, тщедушный, — шлёпнул он Львовым паспортом на край стола. — Кто хоть тебе имечко-то такое придумал?       — Мама.       — Мама… — покривился Захаров. — Эдь, последи, чтоб доковылял мимо свидетелей без говна вот этого.       Лев поднялся, махнув ладонью по паспорту на краю стола       удержался — не отдав честь       пошёл на выход.       Буркнул досиданя — словно воспитателю.       На ящичке тогда наклейка луны тебе улыбалась.       Сейчас       выйди-выйди, посмотри       только хмурится.       Тень просочилась вслед за ним — и спину от мурашек закололо, словно проехался по катку.       Он — взглядом как коньками, вспарывая кожу.       — Я… — начал было Лев.       — Пшли.       Пшли.       Коридоры-кабинеты — стенды с безликими фотороботами.       Лев такие видел по телику — засыпал под голос Полянского.       Всё думал — вдруг батьку увидит.       Ма, он придёт?       На чай с маргарином и вареньем.       — Да Кузь, блин… — попробовал уцепиться за его рукав Лев.       Эдька, Эдик, Эдуард — имя у него как у испанских кон-ки-ста-до-ров, вот.       Как материк меня завоюешь?       Какое там. Ты всего-то — остров.       Лев примолк, следуя за ним.       На улицу?       Там луна хмурится — не улыбается.       Он звякнул ключами в кармане — вынув, отпер дверь в конце коридора. Ни здесь, ни внутри — ни звука.       Включил свет — загудела пьяная лампа.       — Подсобка, — сказал, не дождавшись вопроса. — Перекантуешься. А то ещё в какое-нибудь говно по пути наступишь.       Ты злишься?       Хоть и забрала нет, на лице — словно маска.       Снимай. Ну снимай же.       Кузнецов иногда хохотал как мальчик — восхищённый ракетами из Одинцово-10.       Теперь       со мной       не до смеха?       — Дай-ка погляжу, чего там у тебя, — сказал Кузнецов, подступив, — и щёки окатило теплом его рук. Пахли сталью — кровь? ключи? — Не сильно отсандалили-то.       — А Дьяк как?       — Хер его знает.       Он прошёл в глубину подсобки — Лев зашёл, защёлкнув за собой дверь.       Коленка пульсировала — как будто в лагерный костёр по пьяни хлопнулся. И ничё, живой.       Не как батька.       Кузнецов копался в тумбочке, присев на корточки, — не наклоняясь.       Будто боялся — не успеет скрыться от выстрела.       Да ну, я-то только пульками стрелять и умею.       И ещё — словами немного.       — Да мы, думаешь, нарочно, Кузь? — приблизился к нему Лев. — Шли с Дьяком, ну а тут они… Приставать начали, доебались до меня. Я же молчать не буду, сам знаешь. А потом ментов кто-то вызвал, ну и, короче…       тебя.       Он ничего не ответил. Лев — не спросил.       Ты злишься, да?       Не тянулся, когда он обрабатывал кровоподтёки, смазать ему морщинку на переносице.       Или это шрам?       Чего ты       т а м       навидался?       В глазах — озеро, в котором и на мели-то опасно.       — Кузь… — шепнул Лев.       Тронул за запястье, оголив сетку шрамов       шагай — попадёшься       и он, поднявшись, вышел — оставил только запах йода.       Ты легко отделался.

ты сегодня забудь обо всём, эта ночь нам покажется сном

      Дьяка не выписывали.       В больницу не пустили — поглядели как на цыганскую сироту с Курского вокзала.       Тоже могу погадать по рукам.       Мамка когда-то научила — сама вычитала в «Домовом».       Смотри на линию сердца — дли-и-инная, как трамвайные линии, и глубокая.       Наверное, ты встретишь кого-то особенного.       Точно уж не лысых мудаков, подгавкивающих «Коловрату».       Льву они не встречались. Не караулили в Гольяново. Не поджидали у музыкальной лавки на Бирюсинке — где он подрабатывал трижды в неделю.       Не радуйся. Осталось суток тринадцать.       Свистнул чайник после телефонного звонка — Лев завернул вентиль газа.       Зажечь свет?       Чтобы он пришёл — сверившись сперва с окнами, будто никогда здесь не бывал.       Наверное, и в феврале привиделся — больша-ая такая тень. То накрывающая объятиями, как пледом, то опаивающая соком столетника с подоконника — его, мол, бронхит-то боится.       Я тоже боюсь. Тебя и потерять.       Тебя. Свою голову. Самого себя.       Глянешь — июньская тьма за окнами забирает души. То сигает с крыш хрущёвок, то в дождь просится в форточки, как птица.       Не открывай. Это к покойникам.       Проверил дважды.       Лев покормил Мурену — подождал с полчаса у окна. Слушал, как во дворе скрипят старые качели, — детвора разбрелась по домам.       Слушал       тьму?       если она придёт — то заберёт меня без остатка.       Когда в дверь позвонили, метнулся в коридор       в прихожую       отворить — не глядя в глазок.       Только — на себя мельком в зеркало.       Кузнецову бы кого поприличнее — не тщедушного пидора в растянутой футболке и трикотажных шортах с Черкизона.       Тебе восемнадцать-то есть?       Уже можно. В позапрошлом году стукнуло.       Он отворил дверь — бросился       на самое дно озера       лучше бы стоял на бережку — попробовал мель.       Ты погляди на его руки — будто собаки грызли до крови.       Или слизывали чужую.       — Ты б хоть дверь закрыл, Лёвк, — хохотнул Кузнецов — на руки за зад всё равно подхватил.       Спиной прислонившись, дверь защёлкнул сам.       Эхо в ушах.       От грохота двери? Его слов? Шёпота в висок?       Собственной крови — гудела в голове, взмыв от самого низа живота.       — Вырядился-то, — потискал ему ягодицу Кузнецов.       — Я-всда-та-хжу-и-жарко.       — Жарко. Да…       Беглым взглядом черкнул по лицу       синяки? рассасываются?       не спросил — только коснулся большим пальцем.       От него пахло дымовухой и одеколоном. Купил, небось, в переходе.       Надышаться не могу.       Если ты уйдёшь       не со мной в спальню, сейчас, а       я стану кощеем — бессмертным от воспоминаний, голодным до новых, чахнущим над ними — как над ларем со златом.       — Даже чаю, что ль, не попьём? — усмехнулся Кузнецов где-то над ухом.       На койке на живот перевернув, гладил — дышал глубже.       Помычал в затылок, пожамкав ягодицы       кровь на ладонях?       только пятна мозолей.       — Лёвка, блядь… — пошептал — в руки заковав.       Кровь на ладонях?       Лев       лёвка лёвчик       не видел.       Затаился зверёнышем в джунглях.       Не спастись — он же охочий до дичи.       Устрой здесь ёбаное сафари.       Коснулся везде — воскресая касания с прошлого раза       смыкал глаза, как слепец       стой на берегу, не пробуй и мель       разомкнул — Лев задержал дыхание — нырнул       во взгляд, в поцелуй, в руки.       Целовал их — будто испивая кровь из его горстей.       Нет. Только кажется.       Кажется, ты видел слишком многое.       Я поцелую тебя в веки. Видишь? Украду всё-всё-всё       ти-ише, ти-и-ише       до последнего воспоминания.       Кузнецов глянул на него       только о себе оставь       дал раздеть — словно стащить прочь латы.       Что под ними?       Всего-то — человек.       — Кузь, ты красивый, — прошептал Лев.       Тьма в спальне услышит? Засмеют фонари снаружи.       Вон даже Кузнецов ухмылялся — не веря словно.       Красивый. Красивый, говорю.       Словам не веришь?       На тогда поцелуи — в волчью шею, волосы на груди, вокруг крепкой елды, её набалдашник яйца ляжки колени       иди давай сюда       губы чесались.       — Как ты хочешь? — спросил Кузнецов — крутанул его ничком на койку.       Горячечный — шарил внизу, словно вместо дырки выискивая пизду.       — Можн-так.       — Сверху не понравилось?       — Понравилось. Там стара… стара-аться типа надо. А я полежать хочу, — попробовал приподняться Лев.       Так только, чтоб спиной чувствовать его целиком       щекотало лопатки шерстью на груди       будто того гляди — крылья раздерут кости и кожу.       Я влетел в форточку. Это к покойникам.       Стало холодно.       Слушал — как Кузнецов роется в тумбочке       потеплело       вновь закололо лопатки.       Запахло детским кремом.       — Иди сюда… Иди, — зашептал Кузнецов, — впустишь?       Не дождавшись его касаний, Лев разомкнул ляжки сам       подставился ему       под поцелуй-лакание-язык       прямо внутрь.       — Кузь-ты-чё…       Он такое видел на игральных картах в лагере — только с бабами.       Но ты же ласковее. В твоей колоде — ни одного джокера, ни одной дамы и всего один — валет.       Зажгло — когда он навалился, вдавливая полегоньку член       потемнело в глазах       на дно, на дно иду       я всего лишь воду попробовал на мели.       Зубами Лев тискал мякоть его ладони — меж большим и указательным       грохало сердце       кровь приливала.       К кишкам, казалось, тоже — лишь бы его не вытолкнуть.       — Лёвчик, Лё-ёовушка. Львёнок мой. Кусаешься? Кусаешься, хороший… — Омывал теплом — словно из воды вытянув обсыхать на солнце. — Попку отклячь чуток, повыше, да, да, вот. Умница. Ну? Легче?       — М… Чучуть. Да… — сомкнул глаза Лев. — Да-а, вт-та-клсно.       — Так?       — Да-аха…       — Красивый… Самый ты красивый мальчик. Нежный мой, маленькая ты крохотуля, дрожишь как… Так хорошо, что ли?       Перед глазами       стоит открыть       зыбко — как в воде.       Кузнецов помог ему приподнять бёдра — держать, чтоб не расплылись от толчков       яйца чокались о промежность       и было щекотно — от члена до самого нутра, разрытого его елдой.       Щекотно. Не больно.       Это всё твои руки       здесь, на низе живота на бёдрах на ляжках       боже, чего они только ни коснулись       самого сердца       грохало ему в ладонь       лёвка       ты-мня-любишь?       коленки гудели — немели икры       словно бежал бежал бежал       бескрылой птицей       лёвка люблю больше жизни тебя люблю львёнок       так она не принесёт плохих примет.       Потому что не сможет влететь в окно.

тем, кто ложится спать, спокойного сна

      — Кскскс, Мурёнка.       — Она же Мурена.       — Какая ещё Мурена? — фыркнул Кузнецов. — Вылитая Мурёнка. Из этого… как его… Мультик был. Кошка с оленем водилась.       — С козликом.       — Ну пусть с козликом.       Замолк — обнял крепче.       Лев — прижался, не убирая голову с его груди.       Соседи сверху брякали «Наутилусов» на гитаре, а всё равно — слыхать биение сердца.       Пахло дымом сигарет и потом. Кузнецов, кажется, выкурил парочку.       Значит, час точно прошёл.       Вставать не хотелось — пусть и липко меж бёдер, словно плюхнулся в остывший кисель.       — Лёвк, — позвал Кузнецов, повернув к нему голову — подбородком упёрся в лоб.       — М?       — Меня опять в Чечню кинуть думают. Вроде как есть у них там место.       Опять черпать горстями кровь.       Смотри, глупый, — только-только ведь руки отмылись.       Я — выпил всю, а остатки смыл поцелуями.       Даже попробовал выклевать из твоей головы все воспоминания.       Кстати, где мои крылья — которые нравились тебе?       — Поедешь? — вполголоса спросил Лев.       — А ты хошь?       — С тобой в Чечню?       — Не, чтоб я уехал.       Выдернешь оставшиеся перья.       Лев приподнялся — глянул на него.       Сел средь одеяла и скомканного покрывала, как в гнезде, — вгляделся.       Нет, голубоватый свет из окна       а ты хошь?       не помощник.       Измазал Кузнецову лицо — как камуфляжем.       — Ты же не поедешь, — промолвил Лев — ещё тише? — Не поедешь. Да же?       — Это не от меня зависит.       — Но ты же можешь отказаться.       Он помолчал — уставился в окно.       Не могу.       Остаться или уехать?       — Кузь, — позвал Лев — распластавшись вновь вдоль его руки, — не ехай. Ты же там уже был.       — Был.       — Ну? Понравилось, что ли?       — Это не от меня зависит, — повторил он.       А-а, тебе воспоминания забились в голову, словно пули — не достать из черепа ни пинцетом, ни щипцами.       А я-то — клювиком хотел.       — А я как же, — прошептал Лев, глядя на его плечо.       Там шрам? Кажется?       Нет — словно иссохшая воронка гейзера.       Самого       как ты его получил?       обдало кипятком.       — А на хер я тебе, Лёвк, — сказал он куда-то в пустоту. — Ни кола ни двора. Комнату вон и ту снимаю у Зойки. По клеткам малолеток пихаю типа тебя чуть что.       У тебя       у нас       одно только прошлое да настоящее.       Будущего — нет.       Страна вызрела волдырём — прорвалась — затопила нас гноем.       Ты, кажется, порядочно нахлебался.       — Кузь, не ехай, — попросил его, не подняв глаз.       А я как же?       У меня за спиной хотя бы были крылья.       У тебя — только война.       — Ты знал, что один пацан, оказывается, тоже на фронт ушёл и погиб? — вдруг спросил Кузнецов.       — Какой ещё пацан?       — Да про него Листьев ещё рассказывал. В этом, как его… «Взгляде». Он коня к себе в квартиру припёр. Потом на фронт ушёл. В Молдавию вроде… Погиб там.       — А с конём что стало?       — Хер знает. Забили, наверное, в итоге.       Зажгло затылок — словно дядька отходил ладонью.       Нос — словно разбил.       Всхлипнув       у тебя нет будущего       Лев уткнулся ему в плечо       горше, горше       слюна кислая.       — Ну ты чего, Бонифаций? — спросил вполголоса Кузнецов. — Лошадку жалко? Да не забили, может, выпустили куда… на конюшню там какую сдали…       — Кузь-не-хди.       Нахватаешься новых пуль-воспоминаний.       Не привози их только. Так себе сувенир.       От него пахло потом — мужицким, настоянным — Лев уткнулся глубже.       Я стану кощеем — бессмертным от воспоминаний.       Будущего ведь       без тебя — тем более       у меня тоже нет.

уходим, уходим, уходим, наступят времена почище

      Он приходил всю неделю. Один раз даже принёс «Птичье молоко» — в ментовке у кого-то отмечали юбилей.       Лев глядел на него — вцепился крепче       руками-ногами       можешь даже взять меня с собой — как бесполезную вещь.       Такие носят как талисманы — вдруг убережёт.       И от пули, и от крови.       Но ты же не веришь во всю эту срань — хоть и военный.       Не читаешь молитв. Не ходишь в храмы       бог от меня отвернулся       ещё в Чечне?       Думаешь, поедешь во второй раз — смилуется, повернувшись?       Дьяка так и не выписали — что-то бурчали насчёт анализов. Белла приходить в лавку зареклась — в тот раз нацики порвали ей колготки прям на       до меня тоже       не говори Кузнецову       чуть не добрались.       Просто у меня ни колготок, ни пизды.       Кузнецов СВД не то что держать умеет для понта — но и стрелять.       Тоже — для понта.       Лев выпроводил из лавки к семи часам какую-то парочку с углём на губах и под глазами.       Слушал — шум снаружи       музыку потише?       зашептал из динамиков Цой.       Потянулся было к проигрывателю — рука дрогнула.       А я вот даже понта ради не умею держать СВД.       — Здарова, гнида, — сплюнул на пол лысый, ввалившись в лавку. — Ну чё, порешаем с тобой вопросики раз на раз? Сколько ты там ментам на нас накапал с пацанами?       Пацанов было человек семь — все лысые, с рыбьими глазами.       У них будущего нет. А может, прошлого и настоящего — тоже.

люби меня люби

      Пахло сыростью.       Лев приоткрыл глаза — долбанул под веки белый свет лампы.       Оглянулся, напоровшись на сырые стены. Лопатками — на сеть нар.       Выходит, даже бескрылых птиц сажают в клетку.       Потёр лоб — пальцами чуть не сковырнул тампон под пластырем. Один — чуть не высморкал.       Сильно в этот раз.       Хорошо, что нет пизды и не носишь колготок.       Но всё-таки ощупал себя внизу, где остыли Кузнецовы прикосновения.       Он ведь скажет им       своре в ментовской форме       что они — первые начали?       Кузнецов, небось, в свои лагерные смены растаскивал хулиганов — даже особо буйным не давал под зад пинка. Справедливость, справедливость…       Посмотри — она эмигрировала из страны.       У неё хотя бы есть крылья.       Лев поднялся — доковылял до стальной двери с решетчатым окошком.       Коридор пуст. Только стрекотала лампочка — словно мотылёк, спасшийся от тьмы снаружи.

* * *

      Кузнецов не приходил.       Ты злишься?       Спросил одного-другого-третьего — пихавших ему баланду, — даже какого-то паренька в комбинезоне маляра.       Кузнецов не приходил.       К четвёртому утру дверь скрипнула       Кузнецов?       не его запах.       Какой-то другой одеколон. Из другого перехода.       — Аккерман? На выход, — скомандовал парнишка.       Лев пригляделся — на форме вышито гордое «Егеров».       Оглядел как ящерку — не льва.       Воспоминания       о маме, маргарине, варенье и       не сбросишь, как хвост.       — А… — начал было Лев.       — Давай-давай, — мотнул головой в коридор Егеров. — А то передумаем.       Лев не шевельнулся.       Колени только зудели       беги беги       как в ту ночь.       Терпи. Они поиграются       хорошо, что у тебя нет пизды и колготок       и перестанут.       — Да замяли всё. Свидетельские показания, не попрёшь. Бабке спасибо скажи, которая собаку выгуливала, — усмехнулся Егеров.       — А Кузнецов?       — Какой ещё Кузнецов?       — Эдуард. Омоновец.       Егеров почесал висок. Вгляделся — словно врач в стационаре.       Здесь болит? А если надавить?       Не касанием — словом.       Проникнет глубоко — не вытянуть обратно.       — Головой, видать, тебя нормально так приложили, — усмехнулся вновь Егеров. — Иди давай. Мелочёвку тебе там выдадут твою.       Лев потёр затылок, последовав за ним.       Ни следа крови.

* * *

      Зажмурился — в будке таксофона недалеко от ментовки несло мочой.       Вплотную сдвинул стопы — словно на островке.       Я тону?       Шагнул дальше мели.       Улица даже не заметит. Забрызгало серыми рожами — словно кому-то башку разнесло из дробовика.       Деньги у него, конечно, спёрли — то ли нацики, то ли менты. На «Яву» хватит.       Громыхнув трижды локтем по таксофону, он подставил горсть под капнувшую мелочь. Напоил ею таксофон — снял трубку.       Холодная — сырая?       Может, кто-то плакал здесь до него.       Лев набрал номер — стал дожидаться.       Кузнецов, может, в отпуске. Или на больничном.       Я привезу тебе столетник. Сам сделаю из него снадобье       гууу       напою из своих рук       гууу       околдую — быстро встанешь на ноги.       Вдруг у тебя даже отрастут крылья.       — Да, — сняли трубку после щелчка.       — Зой, — сипнул Лев и кашлянул в сторону, — это я.       — Ёлки! Ты где был-то? Слушай…       — Давай потом? Можешь Кузю позвать?       Зойка помолчала — словно ждала ещё вопросов.       Подсказок?       — Эдик на сборы уехал, — промолвила она.       — На какие ещё сборы?       — Ну как «какие», Лёв, — военные. В Чечню.       — Че…       Голова раскалывалась.       Крепко, видать, тебя приложили?       Сам не думал — насколько.       Столетник глотай не глотай — не в пользу.       Она не затихнет       лёвчик лё-ёовушка       будет нарастать       больше жизни тебя люблю львёнок       повыдергает тебе остатки перьев.       Толкнёт на бойню, словно шмат мяса.       — Лёв? Лё-ёв? Ты приходи, — добавила Зойка в трубку. — Он тут оставил кой-чего тебе, сказал…       — Оста…       — …не трогать.       Лучше бы ты никогда не касался меня. Может, и крылья были бы целы.