Oh, ma censure

Очередной рабочий день. Александр Христофорович занят унылой работой. Кабинет ещё пуст. Тишина обволакивала и давила. Но прервалась она довольно резко вошедшим Александром Пушкиным. Бенкендорф поднял глаза на вошедшего юношу, тот уверенно остановился перед ним. — Почему моё произведение опять не допущено к публикации? — начал Пушкин, даже не здороваясь. — Для начала на вашем месте было бы неплохо поздороваться, Александр Сергеевич. — пристально рассматривая пришедшего, сказал граф. — Вы не на моём месте, Александр Христофорович. — промолвил Пушкин. — Так по какой причине произведение не прошло цензуру? — добавил поэт со спокойным голосом, не слышалось ни наезда, ни каких-либо эмоций, но что-то выдавало его недовольство сей ситуацией. — Я не обязан отчитываться перед вами, вы далеко не император, чтобы это входило в мои обязанности, — сказал граф, нахмуривая брови. Пушкин недовольно выдохнул и подошёл к столу жандарма, ставя руки у противоположного от него края, чуть склоняясь над предметом интерьера, нахально смотря в чужие серые глаза. — Я обязан знать, по какой причине моё произведение отклонено в печати. — Тихо сказал Пушкин, почти шёпотом, они были так близко, что граф мог чувствовать дыхание поэта на своём лице. Негодующе выдохнув, Бенкендорф промямлил «Dreister Stuffer» и резко встал со своего места, обходя стол и становясь позади поэта, уже обернувшегося в ту сторону. Пушкин облокотился на стол, смотря за графом. — Дорогой Александр Сергеевич, а вы, часом, не перепутали, с кем общаетесь в подобном тоне? — сказал граф, становясь так близко к треклятому писаке, что между ними осталось не более пары сантиметров. Пушкин чуть замялся от столь близкой позиции их тел, после, стараясь сохранить прежнюю наглость и напор, ответил: — Нет, я ничего не перепутал, дорогой мой жандарм, и вы так и не назвали причины отклонения моего произведения. — А известны ли вам наказания за подобную наглость и нахальство? — со странной ухмылкой спросил Бенкендорф. Александр Сергеевич поджал губы, нервно выдыхая, но продолжая нахально смотреть в чужие глаза, на что ощутил чужие грубые руки на своём теле, перемещающиеся по талии то вверх, то вниз. Поэт нервно сглотнул. Глаза раскрылись от удивления, когда чужие губы соприкоснулись с его устами, ранее излагающими речи, раздражающие Александра Христофоровича. На удивление, отталкивать от себя графа не хотелось, а глаза сами собой прикрылись. Через какое-то время поцелуй разорвался от недостатка воздуха. Раскрасневшийся поэт рвано дышал, пока граф наблюдал за ним с расползшейся по лицу улыбкой. — Sie sind so süß, wenn Sie verwirrt sind, Alexander Sergejewitsch. — довольно прошептал жандарм, любуясь такой сценой, пока его руки продолжали поглаживать тело нахального поэта. — Qu'est-ce que vous faites, Alexander Christoforovich?! — между вздохами, словно промурчал, произнёс поэт в недоумении и полном смущении от сих действий. — Не стоит делать вид, что вам не понравилось, я видел всё по вашим реакциям, verdammter Stuffer. — Спокойно сказал жандарм, вновь приближаясь к чужому лицу. Очередной поцелуй, уже более настойчивый. Пушкин прикрыл глаза почти сразу. Касания всё так же гуляли по телу, тепло чужих грубых рук оставляло жаркий след на теле. Поцелуй вновь разорвался. — У вас было столько дам, а вы так и не научились целоваться, дорогой Пушкин. — посмеиваясь, сказал граф, заглядывая в дивные голубые глаза.Глаза Пушкина распахнулись от ощущения чужой руки прямиком на своём паху, пока нагло улыбающийся жандарм разглядывал чужую реакцию. Александр Христофорович быстро сходил до двери, закрыв её, дабы никто посторонний не мог отвлечь от сего процесса. Вернувшись к писаке, Бенкендорф продолжил свои касания, мучая поэта. Когда Пушкин расслабленно вовлёкся в происходящее, цензор залез своими пальцами под одежды поэта, ведя грубой кожей пальцев по тёплой бархатистой коже Саши. Раскрасневшийся писака наблюдал за сосредоточенным жандармом. Грубые пальцы ловко расстёгивали пуговицы рубашки, оголяя нетронутую ранее мягкую кожу. Простые касания сменились влажными поцелуями, разбросанными по коже. Руки Александра Христофоровича остановились на ремне, поднимая свой взгляд, он словно спрашивал: «Можно ли?» Саша безмолвно кивнул в ответ. Он остался нагим, вся одежда лежала у стола, пока его цензор и сам быстро разделся. Усаживаясь на край стола, юноша дождался ранее ненавистного ему жандарма. Тот же подошёл близко к своему кудрявому поэту, раздвигая его ноги. Смочив пальцы в слюне, Александр Христофорович аккуратно ввёл один палец в анус Пушкина, разминая мышцы, после вводя и второй. Поэт рвано дышал, обдавая лицо возвышавшегося над ним мужчины. Достаточно растянув мышцы, цензур вытащил пальцы, подставляя к аналу собственный член. Войдя быстро и до упора, мужчина остановился, давая поэту привыкнуть. Когда Саша относительно привык, цензур стал медленно двигаться, пока сам поэт держался за чужие плечи. Движения стали быстрее, Пушкин уткнулся в плечо жандарма, сдерживая свои тихие стоны. — Не сдерживайтесь, Александр Сергеевич, ваш голос прекрасен. — Тихо сказал Бенкендорф, поглаживая бархатную кожу писаки. Поэт впервые действительно послушался цензура, без споров и колкостей. Тихие стоны наполняли комнату, пока толчки становились всё более настойчивыми. Жандарм осыпал юное тело тёплыми поцелуями, пока не кончил в самое нутро одновременно с писателем. Отдышавшись, Александр Христофорович достал из комода ветошь, протёр замызганное липкой жидкостью тело. После помогая ослабшему поэту одеться.  К моменту, когда Пушкин собирался уходить, жандарм остановил того у самой двери, жадно целуя чужие уста. — Хорошо, я пересмотрю своё мнение о запрете на печать вашего произведения, Lieber Puschkin. — Отпуская того, сказал Александр Христофорович Бенкендорф на прощание.