Via Con Me

— В твоём отделе завелась крыса, и я знаю, что это ты, ублюдок ты хренов! Если бы Фрэнка можно было попросить однажды по чистой случайности выпустить шальную пулю прямо в лоб сержанту Дигнаму, аккурат между этих извечно иронично изогнутых темных бровей, Колин бы так и сделал. Не потому, что у них были такие уж сильные трения, чтобы ненавидеть Дигнама настолько, чтобы похоронить его с почестями под звуки выстрелов и с флагом на гробу. Но потому, что без этого заносчивого прямолинейного отбитого наглухо ублюдка, больше похожего на бешеную ищейку на цепи, чем на человека, мир бы вмиг стал прекраснее. Запрыгали бы по улицами перламутровые единороги, постукивающие аккуратными копытцами по разваливающемуся асфальту городских дорог. Запорхали в плотном городском воздухе, наполненном пылью и выхлопными газами, восхитительные розовые бабочки. Попадали бы с неба переливающиеся всеми цветами радуги витиеватые конфеты и кремовые масляные пирожные с украшениями из безе и тонны кондитерской посыпки. И Колину бы стало в десять раз легче жить эту гребаную жизнь. Потому что больше ни одна живая душа в этом сраном управлении не поставила бы под сомнение его авторитетность и статусность. И не растерла бы носком потертых кожаных туфель очередную его версию или идею (и его самого), как дерьмо, случайно прилипшее к ноге, об асфальт, как это делал Дигнам, сверкая своей ублюдской довольной улыбочкой. Его бы уважали. Его бы боялись. Ему бы безоговорочно доверяли и, стреляя в голову очередному, подставленному Колином, наивному не слишком умному напарнику, не сомневались, что поступают правильно. Праведно. И богоугодно. Если бы Дигнам оцепеневшим разлагающимся трупом гнил где-нибудь на болотах под метровыми слоями грязи и собачьего дерьма, Колину было бы спокойнее. — Хватить трястись как течная сука, Колин. Что с тобой не так? Если бы можно было сдать Дигнаму и Куинану Костелло прямо сейчас, со всеми потрохами, не заляпав своё честное полицейское имя кровью с чужих рук, Колин бы так и сделал. Не потому, что он, поджав хвост, как последняя шавка, вдруг, обделавшись в штаны от страха за собственную шкуру, захотел отмолить все грехи на затертом подошвами каменном полу ближайшей церквушки. Или восстановить пошатнувшееся (не без его личного вмешательства) равновесие в правосудии. Но потому, что в таком случае ему не пришлось бы вздрагивать от каждого раздающегося в темноте Бостонской ночи звонка и оглядываться по несколько минут, заходя за угол очередного человейника, уходящего “макушкой” в серые свинцовые облака. Если бы заботливый “папочка”, регулярно дергающий его за впивающийся в саднящее горло шипованным ошейником поводок, вдруг присел на несколько десятков лет за решетку без последствий для Колина, может, он смог бы трахать грустно хлопающую глазами в его кровати красотку без последующего за неудавшейся ночью психоанализа. “Такое случается с мужчинами”. Не было бы трясущихся рук. Бегающих по помещению глаз. И колотящегося в горле сердца, отдающего горчащей на языке желчью из сведенного судорогой желудка и сладковатым железом из прокушенной губы. Если бы Фрэнк случайно сдох во время задержания от парочки пуль, очередью выпущенных в поверхностно вздымающуюся от наркоманкой старости грудь, Колин, наверно, поплакал бы на похоронах, но ему бы больше не пришлось скрывать. — Снова лизал задницу начальнику? Какого хрена вообще я должен тебе ждать, дерьмо собачье? Донеслось из-за приоткрывшейся двери, в ручку которой Колин вцепился до побелевших костяшек потной от страха и возбуждения ладонью. Если бы Фрэнк узнал об этом, он бы пристрелил его прямо на месте? Если бы Колин когда-нибудь по телефону или за “семейным” ужином случайно в паузе между планами на пасху и разговором об очередной операции по поимке Костелло, рассказал ему о том, что от одного этого раздраженно-надменного тона, он готов был тут же упасть перед Шоном на колени, впиваясь пальцами в скользкую ткань чужих брюк? Если бы он однажды увидел, как Колину сносит крышу, при одном только взгляде на недовольно сложенные руки под накаченной грудью, затянутой этой блядской собирающейся складками во всех местах серой рубашкой, и ироничную улыбку на этом привлекательно серьезном лице? Если бы сквозь стеклянные двери кабинета или из шипящей помехами телефонной трубки Фрэнк однажды услышал, как скачет на гласных, извлекаемый из пересохшего горла бред, сгенерированный плывущим от возбуждения, искрящегося на кончиках пальцев, мозгом? — Пошел на хер, педик хренов. Фрэнк бы прирезал его одним быстрым движением? Свернул бы ему шею? Выпустил бы ему пулю в лоб? Заставил бы отсосать Дигнаму, пока он, сидя в кресле в темном углу своего огромного пентхауса или полицейского участка, попивал бы пиво и саркастично отпускал бы комментарии о том, как Колину лучше запихивать в глотку чужой член? Пожалел бы он о том, что однажды взял под крыло голубоглазого худощавого сопляка и не смог рассмотреть в нём это пидорскую натуру? Замок щёлкнул на третьем повороте, Шон фыркнул, заехав Колину ниже пояса весёлым прищуром внимательно всматривающихся в чужое лицо карих глаз, и оперся на стол, нависая свинцовой тучей над бардаком неразобранных бумаг. Колин оттолкнулся от двери, пряча наигранно-насмешливый взгляд в вороте чужой рубашки, где-то между выступающей ключицей и плавным изгибом трапеции, и, зеркаля чужую позу, подошёл к столу, опуская ладони поверх чужих. Если бы Фрэнк не узнал сам, Колин бы ему показал. — Девочка моя, но это ведь не меня трахает в жопу начальство, Костелло и половина города. Осело горячим дыханием на покрывшейся мурашками коже за ухом, широкой ладонью на крепкой шее и зудящим возбуждением в сведенном спазмом желудке. Язык едва коснулся солоноватой загорелой кожи над идеальной отглаженной линией воротника и пальцы лишь слегка впились в напряженные хрящи, ходуном ходящие под натянутой кожей, а пульс уже забился изнывающим в агонии зверем под мозолистыми подушечками. Если бы однажды, бросив ключи на тумбочку в прихожей и стянув ботинки, он с порога заявил Мэдолин, что три раза в неделю он тыльной стороной огрубевших от оружия, драк и тренировок ладоней утирает слезы, до рвотного рефлекса насаживаясь на чужой член, она бы от него ушла? Если бы увидела, как он, разом сбрасывая на пол все бумаги, с лихорадочно блестящим взглядом наркомана в приходе, немеющими пальцами впивается в ткань чужой рубашки, перемахивая через стол, машинально разводя в стороны крепкие бедра? Если бы услышала этот блядский умоляющий всхлип, который вырывается из его груди, когда Дигнам, царапая отросшими ногтями скальп, дёргает его за волосы, почти переламывая пополам позвоночник, и впивается зубами в чужое плечо, она бы спросила его, когда всё это началось? Она бы стала слушать про оплеванный кафель туалетов в полицейской академии, который он обтирал форменными брюками, стоя на коленях перед одним из своих сокурсников? Про скрип двухэтажной кровати и жар чужой кожи, прижатой к коже под колючими шерстяными казенными одеялами? Про то, как тот, кто так усердно трахал его ночью, утром с тем же усердием мутузил его на поле для регби, разбивая в кровь кривящееся в издевательской усмешке лицо? Если бы этот ублюдок Костиган, потрахивающий её за его спиной, однажды прислал ей не его разговор с Шоном, а запись того, как он стонет, когда Дигнам с садистски удовлетворенной улыбкой на чрезмерно мужественном идеальном лице, запуская ладонь в его форменные брюки, болезненно сжимает его член через лёгкую ткань боксеров, заставляя Колина сбивчиво умолять трахнуть его прямо здесь и сейчас, она бы с таким же состраданием в глазах говорила ему, что у мужчин такое бывает? У мужчин бывает, что во время секса с человеком, который из раза в раз унижает их и разбивает им в кровь лицо при каждом удобном случае, они сами с огромной охотой и рвением насаживаются на чужие двигающиеся внутри пальцы, остервенело вгоняя ногти в мускулистую спину? Крепкие мужские пальцы выскользнули из тела с непристойным хлюпающим звуком вместе со звоном пряжки расстегивающегося ремня, тронув шею Колина лёгким румянцем. Дигнам обхватил рукой чужую челюсть, сжав до ноющей где-то в висках боли, поддел пуговицу, дёрнул молнию и, усмехнувшись в лицо нетерпеливо ерзающему по столу Салливану, рванулся вперед, ударяясь зубами в обнажившиеся в оскале зубы. Если бы она попыталась его анализировать, она бы всё давно поняла. — Блять, просто трахни меня, сукин ты сын! Слетело с искусанных в кровь губ прежде, чем на очередном вдохе Колин, впиваясь зубами в идеальную линию чужой челюсти, задохнулся от грубого резкого толчка, разом заполнившего его. Если бы мама в детстве читала ему сказки, он бы, может, хотел, чтобы Дигман его любил. Чтобы пил с ним кофе по утрам. Трахал бы его по ночам лицом в матрас долго и упорно. В душе. На кухонном столе. И возле панорамного окна или на застекленном балконе. Переехал в его квартиру с видом на Капитолий. И лет через десять, может, ушел бы с официальной службы, нянчить их недавно рожденных от суррогатной матери за бешеные бабки ангелочков-близнецов. Но все сказки, рассказанные холодными ночами под кокаином, травой, со шлюхой у вальяжно раздвинутых ног или стволом у холодеющего потного виска какого-нибудь бедолаги, читал ему только Фрэнк. “Никогда ни к кому не привязывайся, сынок. Не придется потом соскабливать собственные мозги с асфальта”. Если бы Колин лучше учился у Фрэнка, он бы не просовывал предплечья под собственным согнутые колени, разводя шире бледные крепкие бедра, и не упирался взмокшим затылком в дубовую поверхность стола, подмахивая бедрами в такт чужим толчкам. — Ты выглядишь так хорошо с моим членом в твоей заднице. Если бы Дигнам был не такой занозой в его огромной трясущейся от очередного шлепка бедер заднице, он бы, может, давно перестал к нему цепляться. — А ты трахаешься также посредственно, как и работаешь. Если бы Колин был чуточку посмелее, он бы сам давно пустил себе пулю в лоб. Прямо промеж бровей. И все его “если” разом бы потеряли в весе. Но пока у него регулярно и с большим энтузиазмом получалось только, сильнее сжав скрипящие от напряжения зубы, кончить, выстанывая чужое имя вперемешку с чем-то вроде “грёбаный педик” и “отсоси”. А если бы…