Рост и взросление

      Мысли клонились под тяжестью детского тела; Саске рос, и рос так быстро, что она не успевала привыкнуть к новому весу мальчика. Ещё год, три — и не даст он себя брать на спину, в стыдливом жесте начнёт отметать ласку, и будет Наруто заговаривать, что, между прочим, когда он был совсем малюткой… Ну да бог с ним. Своё детство Наруто помнит куда более статичным: расхаживая по закоулкам памяти, все ранние годы она провела в двенадцатилетии, словно по волшебству никогда не была ученицей академии, воспитанницей дома для сирот — сразу родилась выпускницей, генином-шиноби. С её высоты детство мальчика ощущалось линейным, один этап приходил на смену другому, но интерес её исходил не из педагогического подвига: в ребёнке видела себя и заново открывала. — Наруто, кто такой егоза? — вдруг напомнил он об услышанном мнении. Детские метаморфозы становятся объектом невинных пересудов, сочинённой вовлечённости, напускной семейственности. Мальчик с покорным любопытством слушал мнения о себе и совсем не представлял, что бетонную плиту ответственности на него позже возложат те же люди, что сегодня отмечали живость его характера — а иначе брошенную «егозу» Наруто воспринимать не собиралась. — Егоза у нас ты, — говорила она, — непоседа и не спишь совсем. — Ну и не сплю! Итачи тоже не спит, всё равно вырос, я тоже вырасту. — Куда денешься — и вырастешь, и поспишь. — И ребёнок, уловивший несерьёзность тона, принимается делиться всеми-всеми впечатлениями. Микото нечасто разрешала брать его в полицию, где Наруто была не то заместителем, не то руководителем; достаточно было того, что работала она молча и интерес детей к службе ничем не провоцировала. Обида Учиха была оправданной, трагичной, но детской: Деревня забрала одну её игрушку и взамен своими ногами к ней пришла другая, о которой она не просила. Микото тяготилась, что пришедшая девочка могла быть любовницей Фугаку, и мысль, полневшая с отсутствием работы и присутствием фантазии, муровала остальные чувства Микото; злостно было до того, что и детей приласкать было нельзя, не высказавшись. Но Итачи забирал Саске, сцена ссоры толком не разыгрывалась и обещанная лавина разворачивалась ненатурально: Наруто слушала с серьёзным выражением и ждала, когда женщина перестанет сгребать бутафорский снег, и та про себя подмечала: за годы службы девочка успела перенять главную повадку своего не то командира, не то любовника.       Саске морила жара, ноги тяжелели от прилипших загара и пыли, он зарывался носом в волосы Наруто, чувствовал, что с мамой у неё даже шампунь одинаковый. Наруто прислушивалась к тишине, искала мысленно конкретную точку, когда она успокоилась: суетное двенадцатилетнее детство, полная ревности и тяжёлого чувства в груди юность, прошедшая на войне. Успокоилась, может, когда устала вспоминать воскового Фугаку, дутую свободу, когда развеялись мутные представления о его жене, сыновьях — когда он сам превратился в воспоминание, о котором или хорошо, или никак.