Scarlet Cradle of Hope.

❝Лишь утратив все до конца, мы обретаем свободу.❞

      Я искренне не понимал, что здесь делала она — похожая на хрупкий, нежный цветок, полный невинности. Даже сейчас, когда нас осталось всего двое. Может, она мягкая, но не глупая и понимает, что выйдет только один. И все равно пыталась поднять мне настроение, заставить хоть чуть-чуть улыбнуться.         — Смотри, вот номер у меня несчастливый, а до финала повезло дойти. — я видел ее напряжение, ее страх, но все же она с некой гордостью теребит нашивку с номером «013» на пиджаке.         Я молча уставился в тарелку, не в силах смотреть на девушку. Не без огромных усилий запихиваю в себя кусок мяса, пока в голове мелькает мысль: «А вдруг оно приготовлено из умерших игроков?» Мгновенно возникло желание выплюнуть еду обратно на тарелку.         Мне было тошно и мерзко. От этого предположения, от этой бесчеловечной игры, от этих жадных людей и от всего этого мира. От мира, в котором даже юная девушка, еще не познавшая взрослой, самостоятельной жизни, вынуждена была оказаться в этом грязном месте, чтобы заработать денег.         Простые бумажки, а люди готовы убивать за них. Но разве это люди? Да как вообще я могу так думать, когда сам добровольно бьюсь за них?! Нет, я бьюсь не за деньги, а за жизнь моей жены. Плевать на себя, плевать, если я мог здесь погибнуть — я бы не вынес мысли о ее смерти. Не смог бы жить дальше с осознанием того, что я даже не попытался спасти ее.         Я думал, что готов убить любого, лишь бы достать деньги на лечение любимой, но сейчас, глядя на юное девичье личико, в эти чистые глаза, я понимал, что глубоко ошибался. На ее руках, в отличие от моих, не было ни капли крови. Я сделал все, чтобы она выжила, делал всю грязную работу, все ради нее. И только сейчас ко мне пришло осознание, что вместе мы не выйдем.         Отказаться нельзя. Иначе мы оба покинем это место без гроша в кармане, а моя любимая, моя единственная, мой смысл жизни погибнет. Мне, черт возьми, так сильно нужны эти деньги. Грязные, покрытые алой кровью умерших игроков, — нет, людей — но нужны.         Я не видел смысла существования без жены, но за эти пять дней я привязался к этой девушке. Я почувствовал себя родителем, защитником, а теперь понял, что мне придется убить ее собственными руками. И она тоже это знала. Знала, что если нам придется драться, — а это было вероятнее всего — то у нее нет шансов против меня.         Но я бы не смог. Не смог бы лишить жизни почти что маленькую девочку, доверявшую мне больше всех и явно не заслужившей такой участи.         Но либо она, либо моя любимая.         Я больше не смог съесть ни кусочка. Попросту не мог. Я не знал, что делать, не знал, что будет, не знал, как поступить. Все слишком сложно, но понимал одно: «013» не должна здесь находиться. Она сейчас должна возвращаться с пар в университете или гулять с подружками, должна быть где угодно, но не здесь.         Я не заметил, как быстро прошло время, отведенное на ужин — хоть что-то более-менее человеческое в этом месте. Охранники убирают посуду, приборы: все, кроме ножа, и это только подтверждало мои подозрения.         Один из нас должен убить второго.         Я с тяжелым камнем на душе забрал серебряный прибор, а она даже не притронулась к нему — собиралась выйти из-за стола как ни в чем не бывало, пока солдат с маской квадрата на лице не объяснил, что взять нож с собой является необходимостью.         Я готов был расплакаться как маленький ребенок прямо здесь. Я — крепкий мужчина под сорок, способствовавший смерти не одного человека в игре, тронут тем, что какая-то девчушка, которую я знаю от силы пять дней, даже не подумала о том, чтобы причинить мне вред.         Она не должна здесь умереть.       Я сидел на кровати, вертя в руках острый приборный нож и рассматривая его лезвие. Слишком поздно пытаться одуматься и отказаться от игры. В мыслях не было абсолютно ничего, чувство опустошенности давило на голову тяжелым грузом. Сейчас просто хотелось вернуться домой, прижать к себе любимую и целовать до потери сознания. Но все же я здесь.       Совсем не заметил, как она подсела ко мне, даже не спросив. В ее руках не было ножа, а в голове и мысли о том, чтобы убить меня. Сердце сжимается еще сильнее, обливается кровью каждый раз, когда я замечаю ее невинность. Это не могло так продолжаться, и я попросту сдался:       — Давай проголосуем и откажемся от игр. — едва слышно шепчу, не в силах глядеть на нее, словно провинился в чем-то. — Выйдем отсюда вдвоем, как я и обещал. — я ободряюще сжимаю ее запястье в своей руке и наконец поворачиваю голову. Она смотрит на собственные поджатые колени, словно и не слышала меня. — Вместе до конца, помнишь?       — Вместе до конца? — повторяет она, поднимая взгляд. — Но тогда никто из нас не получит ни сотню вон. Ты уверен, Ин Хо?       — Твоя жизнь для меня важнее этих денег.       — Даже важнее жизни твоей жены и будущего ребенка? — ее слова, подобно пулям, точным выстрелом попадают в сердце.       — Я достану деньги ей на лечение. — заявляю после нескольких секунд молчания. Мы будто поменялись ролями, и теперь оптимистом был я. — Ну же. Хочешь, если у нас родится дочка, то мы назовем ее в честь тебя? — я выдавливаю из себя улыбку, в то же время выпустив холодное оружие из рук, и слепо верил в светлое будущее, надеялся на счастливый конец всего этого ада.       — Нет, — резко отвечает она. — Мне не нравится мое имя. Дурацкое оно. — ее губы чуть-чуть кривятся в недовольной гримасе.       — И ты мне все-таки его не скажешь? — вздыхаю, подняв голову вверх, на гигантскую копилку-свинью. Если бы деньги можно было разделить...       — Нет. — она отрицательно качает головой.       И вновь тишина. Я мог думать только о том, какая же все-таки несправедливая жизнь, а в горле словно комок застрял.       — Расскажи мне о себе. — также тихо заговариваю опять. — Как ты попала сюда?       — Какая разница? — ее голос был обреченным. — Все равно завтра умру.       — Не говори так. — я крепко сжал ее запястье. — Даже не думай об этом.       — Не думать?! — она впервые повысила тон. — Твою мать, Ин Хо, очевидно, что выйдет один, и это буду не я!       — Почему это один? — старался оставаться спокойным, но мне было ненавистно ее отчаяние и пессимизм. Все игры, вися на волоске от смерти, она не падала духом, поддерживала и ободряла меня, но не сейчас. — Может, это будет командная игра! Или как «Тише едешь — дальше будешь», или классики, или тухонори,* или... Не знаю я, но уверен, что мы не будем против друг друга!       — Не неси чушь. — она снова стала тихой. — Послушай, Ин Хо, — девушка направила свой взор прямо в мои глаза, и я заметил в слабом свете влажные дорожки от слез на ее щеках. — Мне незачем жить. У тебя жена беременная, брат, ты же говорил, а я...       — Нет! — перебил я, ощущая, как дрожит собственное тело. — Мы выйдем вместе, слышишь? — ее взгляд не горел, не излучал жизнь, как раньше, а был полон безысходности и смирения. — Клянусь, я вытащу тебя из этого проклятого места! Мы столько всего прошли, и ты хочешь сдаться?!       — Мы? — она вопросительно поднимает брови. — Это ты прошел, а я просто шла по протоптанной тобой дорожке. Если бы не ты, я бы еще в первой игре погибла. — девушка печально качает головой. Я просто не мог этого выносить.       — Ложь! — тут же нахмурился. — Я просто помогал иногда...       — Ты помог мне встать на «тише едешь — дальше будешь», догадался, что нужно выбрать противника послабее перед «чам чам чам»*, выбрал меня в команду на «ют нори»*, защитил, когда остальные боролись в темноте. Мне продолжать?       Я тяжело вздыхаю, понимая, что она права. Но это не значит, что она должна лишиться жизни. И, пока я размышлял, она заговорила вновь:       — Я училась на археолога. — начинает девушка, устремив взгляд на простыни. — Мне всегда нравилась история и все такое, хотелось самой сделать какое-нибудь открытие или вклад в нее. — на ее юном личике появилась слабая, но все же искренняя улыбка. Как же мне ее не хватало. — Дело в том, что я ради учебы переехала в Сеул, где у меня вовсе не было знакомых, так что пришлось заводить новых. — она кусает губы, делая паузу. — И я попала в плохую компанию. Сначала мы просто ходили в бары, зачастую за мой счет, потом они подбивали меня на покер, чтобы посмеяться с меня. — девушка сильнее прижимает ноги к себе. — А затем, когда я проиграла крупную сумму, я попросила у них денег. Но они просто пропали со всех радаров.       Я не говорю ни слова, просто прижал ее тельце к своему. Она не сопротивлялась, она не сделала вообще ничего, лишь чуть позже я услышал ее тихие всхлипывания. Всхлипывания не горя, не грусти, скорее весь ею сдерживаемый страх за прошедшие дни вырывались наружу. И еще бы: она такая юная, попала в место, полное выстрелов, смертей и жестокости. Я не мог не успокаивать ее.       — Я боюсь, Ин Хо, — бормочет она. — Я не хочу умирать, я хочу домой.       — Тш... — я мягко поглаживал ее по спине. — Я сделаю так, чтобы мы оба победили и поделили выигрыш поровну. Я сделаю так, чтобы мы оба жили. Завтра перед игрой проголосуем за отмену игр и уйдем. А для жены я деньги достану.       — Точно? — во взгляде девушки вновь появилась детская наивность.       — Да. Обещаю.       — Ты знаешь, ты только не забывай меня, ладно? — промолвила девушка таким обреченным тоном, что у меня в груди стало пусто.       Она заснула через несколько минут. Спокойно дремала, откинув головку на железные прутья кровати общежития, распластав волосы и положив одну руку себе на живот, а вторую оставив на постели. Я же не мог последовать ее примеру и продолжал поглядывать на копилку, отбрасывающую слабый желтоватый свет.       Эту жуть надо остановить. Еще с самого начала я решил, что как только выберусь, то тут же сообщу полиции, хоть и оставались сомнения по поводу того, что мне поверят на слова. Единственным доказательством могли бы быть деньги, от которых мы с «013» завтра откажемся. Веки постепенно тяжелели, а меня все сильнее клонило в сон. Уже завтра всему этому конец.        Я проснулся не от музыки. Почти за неделю привык открывать глаза в одно и то же время. Проснулся — и сразу же взглянул на девушку, лежащую рядом.       Она лежала бездыханной, одну руку, покрытую уже засохшей кровью, прижала к животу, сжав нож, а вторую откинула в сторону. Голова ее была повернута затылком ко мне, будто она боялась встретиться взглядом со мной. Белая рубашка в области живота была насквозь пропитана темно-багряной кровью.       Внутри все сжалось. Я опешил, широко раскрыв глаза, и осторожно отодвинул девичью руку от раны, словно надеясь, что пятно изнутри рубашки было от вина, которое нам подавали на ужин, а не от липкой крови. Кисть ее полностью разжалась, выронив нож, а лишь убедился, что увечье реально.       Это мой нож. Я его взял со стола. Это моя вина. Я виновен в ее смерти.       И тут наконец до сознания дошло: «013» мертва.       Это проклятое место будто соединилось с моим мозгом, ведь вместе с этой мыслью открылась массивная железная дверь, в которую вошли грозные охранники в розовых костюмах, несшие гроб, будто в издевку сделанный в виде коробки подарка. Но мне было абсолютно все равно на них, на это место, вообще на все, кроме нее.       «Игрок «013» выбыл.» — безэмоционально сообщил женский голос из динамиков.       Я схватил девушку за плечи, яро тряся ее неподвижное, легкое тельце, подобно соломенному чучелу.       — Ну же, очнись! — бормотал себе под нос, пытаясь привести «013» в чувство. Веки ее не дрогнули, как и губы, которые она разбила в один из первых дней, глупо и неуклюже споткнувшись о собственные развязанные шнурки. Я впадал в истерику. — Твою мать, пожалуйста! — рявкнул я, путаясь в словах. Хотелось кричать изо всех сил, но словно потерял голос. Не знал, что говорить, не знал, что делать.       Через несколько секунд почувствовал резкий толчок в бок и рухнул на пол рядом с койкой. Тупая боль пронзила тело, но я не обращал на нее внимания. Моментально поднялся на ноги, пытаясь ринуться к девушке, но помешали двое охранников, заломавшие меня.       — Что вы делаете?! Ей еще можно помочь! Отпустите ее! — я орал во все горло, отчаянно пытаясь вырваться. Эти нелюди положили тело ее в черный гроб, украшенный светло-розовой лентой.       С потолка опускалась та самая золотая копилка-свинья. Я слышал, как до этого в нее добавилось еще сто миллионов вон. Вот, сколько для них стоит человеческая жизнь — всего каких-то жалких сто миллионов?!       Ногти больно впились в кожу ладони, почти до крови пронзая ее. Я чувствовал, как влага наполняла глаза, размывая зрение, чувствовал мертвую хватку солдат на себе, помнил, как изо всех сил пытался растолкать их и высвободиться. Помнил и то, как потерял сознание, даже тогда не отрывая взгляда от гроба, в котором уносили девушку.       Оказавшись на свободе, словно переместившись в другой мир, я поплелся к банкоматам. Единственное, что у меня было с собой — чертова пластиковая карточка с кучей уже ненужных мне денег на ней. Не нужно быть гением, чтобы догадаться о PIN-коде. И лишь увидев сумму на экране, я вспомнил, зачем вообще участвовал в этих проклятых играх.       Ноги сами несли меня в больницу, а рука крепко сжимала в кармане кофты банковскую карту. Нужная улица, третий корпус, второй этаж, кабинет с номером «307». Я до последнего надеялся на лучшее, даже, когда врач с обреченным лицом и сочувствующим голосом произнес: «Господин Хван, нам очень жаль.»       Я никогда еще не чувствовал такую пустоту в груди. Я потерял ее. Я не успел. И «013» погибла зря. Погибла, даже не сказав мне свое имя.       Выходя из больницы, я думал о многом. О жене, о нашем не родившемся ребенке, о деньгах, о девушке, которую я встретил на играх. Я помнил, как она тогда, когда нас вели на первую игру, нечаянно взрезалась мне в спину. Помнил, как была недовольно едой и отдавала почти всю мне, помнил, как она боялась.       А потом просто сама воткнула мой нож себе в живот. Пожертвовала собой ради меня, человека, которого знала меньше недели, и счастья моей семье, которую она в жизни не видела. Все из-за детских игр с недетскими наказаниями. Сейчас даже почему-то казалась, будто все эти игры были моим жутким, но очень реалистичным сном.       И размышляя обо всем этом, я принял одно-единственное, непоколебимое решение:       Я остановлю этот ад, чего бы мне это не стоило.