Меж двух хвостов

Картина в окне была такой серой и влажной, что всяк без объяснения понятно – Петербург. Николая Всеволодовича третью неделю уж посещала коренная жительница этого кривого и злого городишки. Меланхолия Петровна приходила без предупреждения и разрешения, садилась подле, мозолила глаза. Сначала тихая, очень скоро гостья буквально громоздилась на плечи, била туфлей по столу, дёргала за волосы. Она расцарапывала руки и накрывала телом, пряча под собой еду, никого не пускала боле в обитель Ставрогина, и глядела, глядела, глядела. От такой назойливой барышни было одно средство. Его Николай Всеволодович рисовал на запотевшем стекле, о нем думал, крутясь по ночам на кушетке. Наконец, в день, мною описываемый, Ставрогин решился к этому средству прибегнуть. Петля – сложное ли приспособление? Была минутка, когда гостья его вышла на проспект и закрывала ладонями глаза случайным прохожим, глядевшим на Неву. Оставшись в одиночестве, Ставрогин налил бокал вина и вырыл из-под бумаг недоеденный с вечера ужин. Внезапно в сенях хлопнула дверь, заставив хозяина вздрогнуть от резкого звука. Пролилось вино. Причина такой реакции была проста: Меланхолия Петровна входила бесшумно, лишь изредка можно было услыхать от нее всхлип или вздох. Николай Всеволодович тут же оказался у двери в комнату, готовый встретить нового посетителя. Недруг? Жандарм? Какая разница! Воинственный вид портило то, что из оружия у нашего героя был только винный бокал. По полу в сенях, по коридору простучали подошвы, скрипнула дверь. Неизвестный (он же – незваный гость) оказался нос к носу с хозяином комнат. – Приветствую, уважаемый Николай Всеволодович! Здесь я позволю себе замедлить мгновение и описать его подробно. Здороваясь, неизвестный без разрешения прошел в комнату. За его спиной с удивлённым и возмущеным видом стоял ставрогинский слуга. Николай Всеволодович же успел увидеть, что позади незваного гостя (не отдельно от него, а являясь из-под модного бежевого пиджака, заметим) был длинный хвост, покрытый русо-рыжей шерстью, чуть удлиннявшейся на конце. Не успел проскочить единый миг, а с ним и незнакомец в комнату, как Николай Всеволодович захлопнул дверь и прищемил незнакомцу хвост. Закономерно – гость завопил. Это было уморительно, я вновь позволю себе длинное описание. Мужчина подпрыгивал, трясся всем телом, передергивал плечами и корчил рожи. А главное – не мог сойти с места. Нам с вами, дорогой читатель, это могло бы показаться странным, ведь мы бы хвоста не увидели. А вот Николай Всеволодович отлично все наблюдал. И улыбался впервые за три недели, если вести отсчёт от первого визита Меланхолии Петровны. – Ирод! Глупец! Каналья! – незнакомец все вопил, переходя порой на французский. – О чем вы? И кто вы? – с деланым непониманием спросил Николай Всеволодович. – Откройте дверь! Откройте! Ставрогин развел руками и стал медленно пить вино. Подпрыгивавший гость его развлекал. А что подумают слуги и соседи – какое дело? Незнакомец рванул вперёд, насколько мог, и вцепился хозяину в ворот домашней рубашки. Завизжал: – Вошь человеческая!! Я приказываю тебе открыть дверь! – В чем дело? Откройте, если вам это нужно. Я вас не держу. У гостя раскраснелось лицо, тряслись руки. Показалось, или заблестели глаза? Ставрогин медленно, растягивая слова, предложил: – Вы очень грубо поступили и не представились. Но могу я предложить вина? Раз вы назвали меня по имени, стало быть мы знакомы? Гость завертелся, заозирался. Наконец, взгляд его нашел искомое – над входом в комнату по-простому угольком были нарисованы три креста. Плюнув на перчатку, незнакомец стал прыгать и стирать кресты. Пока он скакал, Ставрогин успел налить второй бокал и сесть на кушетку. Наконец, разведя на дверном косяке грязь, смешной гость распахнул дверь и зло обернулся на пороге. – Ты этого не забудешь! Я тебя запомнил! И был таков. Ставрогин остался на кушетке. В комнате снова стало тихо, так тихо, что примерещилось всхлипывающее дыхание Меланхолии Петровны. Тело пробрала холодная возбуждённая дрожь. Нет, так он больше жить не сможет. Скучно! Тошно. Николай Всеволодович подорвался с места и выскочил в коридор. Гостя нагнал уже в сенях. – Чего вам? – незнакомец баюкал хвост у груди. На конце его, ладони полторы от края, был сильный загиб, шерсть покрыла черная кровь. – Вы же пришли зачем-то. По какой-то нужде или делу ко мне. – Забудьте, – бросил гость. – Выпьем же хоть вина. Незнакомец окинул его взглядом. Весь он был какой-то неприятный, шустрый и несуразный. Именно у такого человека и ожидаешь встретить хвост. Наконец гость сказал: – Не будь вы такой красавец, послал бы вас... – лицо его стало неожиданно (и от того жутковато) дружелюбным. – ...к черту. Николай Всеволодович посторонился и придержал дверь. После чего осторожно притворил ее за гостем. Здесь я пропущу следующие три часа, опишу в двух словах, ибо ничего в них интересного не нахожу. Гость представился Петром Степановичем Верховенским, спросил у Николая Всеволодовича, видел ли тот, что делает, когда хлопал дверью, имел ли какие-то намерения. Подивился дару, выпил вина. Потом рассказал, что узнал о Николае Всеволодовиче от всем известной местной жительницы. «Меланхолия Петровна приживалка жуткая, но кто без греха? Я иногда навещаю тех, у кого она любит бывать, интересный народец, не такие как вы, но тоже стоящие внимания», – так сказал Петр Степанович. Ещё он доложил, что предлагает свои услуги тем, кто хочет избавиться от лишнего внимания и назойливых визитов Меланхолии Петровны. Добавил также, что нет, они не родственники. Николай Всеволодович спросил, какие же услуги может предлагать такой необычный посетитель. Ответ был долгий, позволю себе сократить до сути: «О, все очень просто, я избавлю вас от Меланхолии Петровны, а вы после смерти отдадите мне свою душу». Все это было так нелепо, а последние годы были настолько скучны и противны Ставрогину, что он согласился не раздумывая. Чокнулись бокалами. Не пришлось подписывать никаких бумаг, не было жутких видений или хлопков, или запаха серы. Гость только щёлкнул пальцами в грязной перчатке, лицо его хитренько вытянулось, став похожим на крысиную морду. – Вот так вот. Эта мелочь будет вам напоминанием о заключённой сделке. А ещё способом меня позвать. Ставрогин вдруг ощутил, что сидеть на кушетке стало неудобно. Поерзал, потом вскочил. У его ног (опять же, не отдельно, а произрастая всем нам понятно откуда) вился черный хвост. Шерстка на нем была гладкая, блестящая, в тон к волосам на голове (и понятно где еще, я прошу не заставлять меня описывать все мелочи). Возможно, Ставрогин сказал что-то, потому что Петр Степанович ответил: – Никто, кроме людей с вашим же даром, не увидит этого хвоста. А чтобы вызвать меня, достаточно наступить на самый кончик. Сказав это, гость исчез, оставив на стуле испорченную перчатку. От протирания крестов на ней были горелые пятна. *** Долго и скучно описывать то, как Ставрогин жил с хвостом. Скажу, что Меланхолия Петровна с тех пор его навещать прекратила. Зато иногда являлся Петр Степанович. Он был очень занятой человек (или не человек, кому как угодно по взглядам на мир). Можно даже сказать, что он был хлопотлив. Но если Николаю Всеволодовичу хотелось по какой-то причине его вызвать, то Петр Степанович являлся. Правда, наступать на хвост было больно. Эка хитрость со стороны беса, а? Много всего произошло, я и не упомню. Найдутся умельцы, которые подробно все расскажут. И про тайные общества, и про пожары. Я припомню только два эпизода, которые нахожу интересными. Один случился в Швейцарии, незадолго до возвращения Ставрогина в Россию. Это был пьяный вечер, не такой тоскливый, какой может случиться в Петербурге, но тоже не из приятных. Дурная голова покоя рукам не даёт, а в душе, ещё держащейся в теле, но будто по-казенному, могут родиться самые глупые и злые идеи. Одной из таких идей мы назовем итог рассуждений Ставрогина – если он может наступить на хвост и вызвать ручного беса, что ещё можно сделать? Он пробовал мочить хвост, прижигать папиросой, дергать шерсть, даже щемить дверью (здесь скажу, что обычная дверь не подойдёт, а церковной хлопнуть не довелось). Никаких комментариев Петр Степанович после всех этих манипуляций не давал. Только, вроде бы, однажды цокнул языком, что Николай Всеволодович шёрстку себе обжёг, некрасиво получилось, приятный вид портило. Ой, пишу, и вспоминать неприятно. Вернёмся в тот тоскливый вечер. Николай Всеволодович от скуки играл кончиком хвоста с цепочкой часов на жилете, когда посетила его мысль. Он поймал хвост в руку и аккуратно погладил, точно дамскую ладонь. Про себя же сказал: «Приходи». От этих дел по спине побежали мурашки, в казённой душе поднялось приятное чувство, какое бывает, когда делаешь что-то запрещённое, такое, что на публику вынести нельзя. Он снова погладил хвост, но уже выше, у самого основания. Будто не со своей часть игрался, а домогался кого-то другого в самых развратных жестах. И снова звал. Так у него в голове все смешалось, гадкое чувство и приятность прикосновений. Он продолжал ласкать бесовскую часть себя, перебирал шерсть, зарывался в нее пальцами и поглаживал. И звал. Приласкает – позовет, дернет – снова позовет. И тошно, и приятно. Все, как он любил. – Хватит, – его вдруг ударили по пальцам. Ставрогин поднял голову. В глазах было мутно. Мысли бегали, точно вши по нищему. Рядом стоял Петр Степанович, одетый по-уличному, с красным лицом и блестящими глазами. – Мне нравится. Зачем же останавливаться? Ставрогин снова провел по хвосту рукой, по росту шерсти, крепко обхватывая полной ладонью. Напротив него Петр Степанович вздрогнул телом. Вдруг приметно стало, что и хвост гостя тут же рядом. Николай Всеволодович протянул к нему свободную руку. – Отчего ж молчали, что это приятно? – с барской жадностью в голосе сказал он. – Вы что удумали? – заволновался Петр Степанович, глаза у него удивлённо по-совиному лупали. Ставрогин едва сумел чужой шерсти пальцами коснуться. – Если приятно, я могу и вам погладить. – Я что ж вам, собака бродячая? – обидчиво сказал Петр Степанович и, защищая, прижал хвост к груди. После давнего случая кончик его остался загнутым на полторы ладони от края. – Страшно? – улыбнулся Ставрогин. – Вроде бес, а такой недотрога. Он снова взялся за свой хвост, потом со слегка нетрезвым смешком прикусил шерстяной кончик. В углу рта блеснула слюна, Ставрогин утерся и снова протянул руку вперед. От такого непотребства гость сильнее раскраснелся и зашипел: – Вы чего добиваетесь? А действительно, зачем продолжать? Весело разве беса соблазнять? Это ж уже и не грех совсем, когда душа в чужих руках. Петр Степанович смешон, но совсем не привлекателен. Зачем хоть сколько-нибудь напрягаться? Ради чего? Заполнит это пустоту в казённой душе? Ставрогин вдруг потерял интерес. Выпустил хвост из рук и прикрыл глаза ладонью. Ему снова стало тошно от себя, душа обмерла. – Идите прочь. Мне скучно. – Да что вы себе... – Прочь! – рявкнул Николай Всеволодович. Петр Степанович повернулся, все ещё прижимая к себе многострадальный хвост. В дверях зло бросил: – Вот умрёте. И будете мне послушны. Ставрогин безразлично молчал. *** Может показаться, что предыдущий эпизод скучен и ничего в себе не несёт. Пусть так. Вот ещё один. Если вы знакомы с историей, которую пишет Антон Лаврентьевич (вроде, так зовут моего коллегу по перу), то знаете чем себя развлек Николай Всеволодович, когда открыл миру исповедь в некрасивых грехах своих. И всем должно быть понятно, что бывает, когда прыгаешь с петлей на шее. Боль, запах фекалий, две минуты агонии и смерть. Вот событие после этой смерти возьмусь коротко описать. В то время, когда Николай Всеволодович вешался в Скворечниках, Петр Степанович уже был в Петербурге. Он собирался скоро отбыть в Париж, квартировался в районе Лиговского. Вдруг хвост ему чем-то прищемило. Больно! И вокруг никого, ни беса, ни человека. Петр Степанович подпрыгнул на том же месте, где сидел – перед ним появился Николай Всеволодович. – Голубчик! Надумали таки? – бесом Петр Степанович был хоть и смешным, но не глупым. – И как сделали это? Стрелялись или вешались? Я почему-то думаю на петлю. – Я умер? – Ставрогин оглядел свои полупрозрачные ладони, ощупал лицо. К слову, душа его была обычной, человеческой. Бесхвостой и нагой, как у Адама. Петр Степанович был очень доволен. – А вы надеялись на иное? Пожить ещё хотели? Все таки чем же вы себя умертвили, а? – Веревкой, – процедил Николай Всеволодович. – И что дальше? Я теперь лишь душа? – Душой вы так же прекрасны, как телом! Не смущайтесь, не нужно! – Петр Степанович делано ответ глаза от наготы, но через миг снова стал разглядывать. – Я теперь ваш? – Мой, мой! Могли своим собственным ещё годик-два пожить, но ко мне спешили, как погляжу, – Петр Степанович захлопал в ладоши. – Ну дайте, дайте мне ручку. Я теперь буду целовать ее, когда мне будет надобно. Ставрогин не смог сопротивляться и с гримасой недовольства протянул ладонь, Петр Степанович отскочил прочь. – Все. Передумал ручку целовать. Но вы же мне снова дадите, по первому же моему слову дадите. И все, что я попрошу дадите. Да. Вы же теперь хороший, послушный. – Что дальше? – процедил Николай Всеволодович. Петр Степанович довольно промурлыкал, медленно подходя ближе: – А дальше я верну вам тело. И вы станете моим вождём. Вы просто как солнце. Красное солнце революции! Рассветный луч террора и хаоса! Красавец. Люди будут тянуться к вам. Будут любить вас. Будут вам послушны... А вы будете послушны мне. Он обвил шею Николая Всеволодовича хвостом и нежно погладил кончиком по щеке. – Теперь вы будете делать все, что я захочу. Глаза у него были масляные, как у кота, глядевшего на придушенную, но ещё живую мышку, с которой можно играться, подкидывая лапой. Ставрогину осталось лишь пожалеть о том, что много лет назад он предпочел не того гостя. Пожалеть и растворить свою пустоту в чужом хаосе.