Путь к истокам

— Мам? Мама, привет! — Беловолосая девочка в желтом пальто радостно подбежала к такой же беловолосой женщине и порывисто её обняла.

— Привет, Рейви, как тебе лето у бабушки? — Женщина солнечно улыбнулась и ласково погладила веселую дочь по волосам. 

— Хорошо, мам, а когда папа придет? — Девочка изнывала от любопытства, прижимаясь к матери так, словно не видела ее месяц.

К слову, так оно и было — мама каждый месяц надолго ездила в исследовательские экспедиции, и они почти не виделись, но девочка все равно месяц за месяцем терпеливо ждала позднего вечера последнего числа. 

Далее они прошли к участку, где женщина взяла ее за руку и повела к простому белому дому среднестатистический семьи Англии.

— Скоро, милая. Давай зайдем в дом и приготовим твое любимое печенье. 

Рейвен развеселилась и подбежала к двери.

— Я буду помогать! — радостно воскликнула счастливица и широко раскрыла дверь небольшого коттеджа в Коукворте — дома номер семнадцать по Ландышевой улице.

Ее мать — Элиза Аглисс, лишь облегченно выдохнула и выкинула из головы тревожные мысли.

Ветер свистел за окнами. Поднялся небольшой туман. Листья росшей рядом с домом липы пожелтели и трепетали на ветру. Дома ждали... Ждали только главу семьи Аглисс.

Неожиданно прозвенел звонок. 

Рейвен, не сдерживая восторга, запрыгала в коридоре, а молодая женщина только вставив ключ, вдруг замерла, словно прислушиваясь. 

Рейви тоже ненадолго утихомирилась, замерев рядом с мамой, которая, мельком взглянув на часы, вытащила ключ обратно.

— Мам?..

Но женщина накрыла рот девочки ладонью и резко подхватила на руки. Раздался негромкий стук.

Элиза торопливо поднялась по лестнице, прижимая к груди нахмурившуюся девочку. Стук в дверь стал настойчивым, и в гулкой тишине звучал угрожающе. Мать открыла дверь супружеской спальни, двумя широкими шагами пересекла ее и спрятала девочку в шкафу, наказав сидеть тихо и неподвижно. 

Снизу раздался звук выбиваемой двери. Мама сунула девочке в руки ключи от дома и плотно закрыла дверцу шкафа. Рейвен осталась одна в темноте. Из своего убежища она слышала отдаленные разгневанные голоса. Она бы подумала, что это шутка, но мужской голос был не похож на папин. И мама... 

Вдруг это преступник, надо предупредить!

Она на миг забыла, что мама велела сидеть тихо, и хотела распахнуть дверцу, как... 

Раздался выстрел. Глухой стук. 

Мама!..

Девочка замерла, закрыв рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть. Сейчас нужно было сидеть тихо и ждать, когда преступник уйдет. Неизвестный стал гулко взбираться по ступеням... 

— Предупреждаю, я вооружен, опустите оружие! 

Папа! Это он пришел!.. Папочка, родной, не ходи! У него есть...

Еще один выстрел. Еще один глухой стук и звук падающего пистолета — Рейви отчетливо помнила этот звук из черно-белого ужастика. Папин голос умолк, а по осторожному шороху шагов Рейвен поняла, что преступник прислушивается. 

Девочка старалась даже не дышать, силясь не вдыхать знакомый, такой родной запах висящей в шкафу одежды родителей. Огромные серые глаза были широко распахнуты и полны ужаса. Конечно, маленькая девочка не знала, что такое смерть. Но она знала, что после выстрела пистолета люди обычно не просыпаются.

Когда хлопнула входная дверь, Рейвен задрожала, а непрерывные слёзы уже текли по детским щекам.

Губы были сжаты, с лица сбежали краски. Ничем не отличающиеся от седых пепельные волосы, заботливо заплетённые совсем недавно мамой, распустились. Рейвен все еще боялась пошевелиться, но уже не скрываясь всхлипывала от тоски по родителям и голода. 

Ночь, еще недавно казавшаяся нестрашной, неминуемо вступила в свои права. Это была ночь тридцать первого октября — роковой Хэллоуин, перевернувший с ног на голову жизнь одной небольшой, но счастливой семьи.

За окнами темного, замершего от ужаса дома сверкнула молния. От грома стены его вздрогнули, но маленькая, осиротевшая вмиг девочка даже не заметила этого. 

А наутро полицейские обнаружили в широком шкафу пятилетнего ребенка, именуемого Рейвен Исмена Аглисс. 

* * *

Коукворт заливало яростным дождем. 

Крепко сжимая теплую руку бабушки, Рейвен смотрела на два гроба. Эдвард и Элиза Аглисс умерли в возрасте двадцати пяти лет. Умерли молодыми, оставив на попечение матери Эдварда пятилетнюю Рейви.

Они обе были в черных траурных платьях. Кроме них на похоронах почти никого не было. Сегодня был промозглый, унылый день, ведь серые капли очередного дождя словно смывали все радостные чувства. 

Того преступника поймали. Был большой суд, в ходе которого выяснилось, что её родители задолжали ему большие суммы. Когда бабушка спросила, накажут ли убийцу... Такого скандала Рейвен еще никогда не видела. В итоге того суда в собственности Рейвен Аглисс остался только дом, от которого, как говорили полицейские, что вели расследование, фонило чем-то странным и жутким.

Впрочем, бабушка не захотела жить в проклятом доме, поэтому девочка переехала к ней. Она замкнулась в себе, плакала по ночам и просыпалась обычно от кошмаров. А потом попросилась в школу, и вскоре проводила дни, зарывшись в книги по самую макушку — лишь бы не вспоминать... 

Программа для пятилетних была крайне лёгкой, ведь Рейвен к тому времени немного умела читать и считать до десяти. Так что вскоре она нагнала и даже немного перегнала школьную программу. Месяцев через семь она привыкла, потихоньку снова стала улыбаться, робко радоваться жизни... Но все равно почти каждую неделю просилась на кладбище — навещать родителей.

Бабушка начала подозревать неладное и хотела покончить с этими визитами, но было слишком поздно.

* * *

В Лондоне впервые за долгое время был ясный день. Светило солнце, и Рейвен вновь захотелось проведать могилы родителей. Прошло ровно семь месяцев с их смерти. 

Сейчас она жила у бабушки, но не в ее коттедже. Когда ещё даже папы Рейвен не было, бабушке в наследство досталась старая квартира в Лондоне. Она в ней почти не жила, но в чтобы девочка быстрее освоилась в Лондоне, переехала туда. Видимо, этот переезд плохо повлиял на ее здоровье, потому что в последнее время она постоянно кашляла и плохо себя чувствовала, но это не мешало держать ее в строгости. 

Бабушка объяснила это тем, что в строго расписанном режиме дня не остается и минуты, чтобы погрустить. Рейвен до этого месяца немного не понимала данного принципа, но сопоставив дату смерти дедушки и даты издания книг бабушкиной библиотеки пришла к выводу, что много читать она начала сразу же после смерти дедушки. После этого она старалась хоть немного походить на бабушку. 

Девочке больше нравился коттедж в Суррее, ведь он был менее унылом и печальным, но между тем, навевал немало воспоминаний, связанных с родителями. Однажды бабушка призналась, что покупала этот коттедж, только для того, чтобы сбежать навсегда и не чувствовать давящей атмосферы Лондона.

Стоял апрель, показались короткие травинки, а привычно серый Лондон почти не изменился.

— Рейвен, зайди ко мне, я хочу с тобой кое-что обсудить. — Голос бабушки был почти бесстрастным, но девочка научилась распознавать в нем нотки еле уловимой заботы и беспокойства. 

— Обязательно зайду, мэм, — доплетая косу, меланхолично отозвалась на голос Рейвен. Бабушка не терпела излишней эмоциональности и обращаться разрешала только «мэм». Но тем не менее она была мудрой и разрешила называть ее «бабушка» лишь в мыслях.

— Тогда жду тебя около пяти, милая. — Неторопливо удаляющиеся шаги за спиной дали ясно понять, что комментировать свою просьбу бабушка не намерена.

Спустя некоторое время девочка спокойно дочитывала книгу о минералах и вдруг, словно с предчувствием чего-то плохого, вынырнула из книги и обратила внимание на настенные часы в гостиной. Обнаружив, что уже без пятнадцати пять, она поднялась с мягкого кресла и неторопливо направилась в бабушкину спальню. 

С первого появления в этой квартире изменений в комнате Элизабет Аглисс — матери отца — Рейвен не обнаружила. Комната была такой же небольшой и светлой. Старинные зеркала, тумбочки из светлого дерева, кружевной тюль, красивые картины — все это создавало ощущение, будто ты в музее, но Рейвен уже привыкла к этому особому уюту. Оглядевшись, она заметила и бабушку, что-то торопливо писавшую в блокноте.

— Добрый вечер...

— Добрый вечер, Рейвен. Подожди секунду. — Она удовлетворенно поставила последнюю завитушку и подняла взгляд на девочку. — Ты заходи, не стой в дверях, садись... 

Внучка прошла до прикроватной табуретки и уселась, выжидательно глядя на старую вдову.

Обеспокоенность в ее голосе Рейвен заметила еще утром, но не решилась что-либо спросить у пожилой женщины. Они были не слишком хорошо знакомы, ведь ездили к ней крайне редко, а за семь месяцев толком не познакомишься. Сама по себе бабушка ей нравилась своей сдержанностью, проницательностью, умом и спокойствием, но это была хорошо скрываемая маска, которая не давала разглядеть ее настоящую. Рейвен это видела, также она видела, что чопорность, холодность и иногда даже высокомерие служили непробиваемой стеной на пути к ее сердцу.

— Дорогая, мне не нравятся твои постоянные отлучки на кладбище, — начала она и, заметив, что внучка открыла рот для возражений, чуть возвысила голос: — Прежде, чем ты начнешь меня перебивать, скажу, что ты вредишь сама себе. Ты гаснешь от тоски и грусти, пора уходить из этого состояния... Пообещай, что будешь сильной и не сдашься даже если умру и я, Рейви!.. 

Девочка вздрогнула, как от удара — слишком сильно это напоминало маму, слишком знакомы были движения — как у папы. Бабушка всегда звала внучку либо полным именем, либо ласково «дорогая» или «милая». Никогда прежде она не называла её «Рейви» — так обращалась только мама и это бабушка знала.

— Я знаю, что ты сильнее, чем показываешь, Рейвен, поэтому... Просто будь собой и никогда не бойся... Все к лучшему... — Вдруг она зашлась сильным кашлем, что с каждым днем мучил сильнее, а сейчас... 

Он оказался предвестником смерти, пришедшей двумя секундами позже. 

Сделать хоть что-то Рейвен не успела.

* * *

Весна в этом году выдалась холодной и какой-то серой. Вот уже сколько дней идут нескончаемые ливни. Весна была синонимом счастья и жизни для многих, но только не для Рейвен. Другие люди словно издевались над ней, радуясь весне. Но в Коукворте было вовсе не так. От заводов отдавало тоской, а город давил на жителей своей мрачностью и холодом.

Рейвен было всего лишь шесть лет, и теперь она официально жила в приюте. И сегодня она вновь стоит в кладбище, но теперь она решила отпустить родителей, как просила пообещать недавно умершая бабушка. Постояв немного над их плитами, она быстрым шагом подошла к другой могиле, могиле бабушки. 

В завещании бабушка указала, что лондонская квартира и коттедж в Суррее достаются Рейвен, но особым пунктом была необходимость в прочении ее дневника.

Сегодня должны пройти последние сборы, и она, возможно, никогда не вернётся в кладбище Коукворта. Сегодня или никогда.

«У юной мисс Аглисс почти не осталось родственников. Вы же знаете, что ваш конец скоро и ее отвезут в лондонский приют» — наставительным тоном говорил судья ее бабушке, сочувственно глядя на шестилетнюю Рейвен, для которой тот момент был словно в тумане.

А священник, стоявший рядом с судьей, был в тихом ужасе, ведь в ее руках летали снежинки. 

Через несколько месяцев у нее на руках умерла бабушка.

Рейвен прикрыла глаза.

Теперь она понимала, что абсолютно беспомощна в этом мире. Мысли о том, чтобы изменить его, Рейвен даже в голову не приходили. 

Смириться было правильно.

Ведь бабушка, когда еще родители были живы, всегда при ее визитах повторяла родителям: «Все к лучшему». Она не совсем понимала ее. А теперь...

Рейвен, хоть и не понимала, но верила ей, потому что кроме нее верить уже было некому. 

Хрупкая фигура девочки остановилась у плиты надгробия, и тонкой рукой легонько стряхнула уже налипшую грязь.

«Элизабет Мэрия Аглисс» — гласила надпись.

Опустившись на колени, Рейвен тихо прошептала: «Дорогая бабушка, я надеюсь, на небе с тобой все хорошо, и ты попала в рай, как мама и папа. Мне очень тебя не хватает, бабушка! Даже в последний свой миг ты заботилась обо мне. И я очень бы хотела, чтобы ты мне ответила».

Рейвен прислушалась к своему дыханию и замерла. Но желанного чуда не произошло.

Она смирилась с её смертью, и слез уже не было. Теперь Рейвен точно была одна в этом мире. Она поднялась с колен и быстрым шагом направилась к выходу с кладбища.

Теперь ей будет некогда плакать, ведь она будет сильной. Рейвен уже позволила себе побыть слабой перед смертью бабушки, и к чему это привело? Вот именно, ни к чему. Теперь Рейвен Исмена Аглисс обязана смеяться горю в лицо. Она обещает, и горькая усмешка, в последний раз посетившая ее лицо, это только подтверждает.